Игнатий давно уяснил, что все главные события в Дремушихе начинаются с раннего утра. Только встал – взглянул в окно. Есть.
Цыгане табором заявились. Как в прежние годы. Только вместо лошадей – машины. Мужики шатёр ставят, женщины по дворам пошли…
На дому застанут – гадать на картах про дальнейшую жизнь будут, не оттрястись. Зачем ему это? Пойду-ка сам своей судьбе навстречу. И – к шатру выдвинулся.
И там всё оказалось куда прозаичнее. Это художники облюбовали Дремушиху для пленэра. Костерок у палатки развели, припасы разные раскладывают на раскладном столике. Картина маслом получается. Бутербродное масло рядом с красками масляными в тюбиках…
Женщина-повар, видимо, у них тут за главного. Всем всё выдаёт, время сбора на обед назначает.
-Всё, как у всех людей, - разочаровался вслух в живописи Игнатий повару, - главное инструментами снабдить да накормить, а гениальность – это уж как получится, дело второстепенное. Без куска хлеба Джоконду не создашь!
Повар на это улыбнулась ему, как своему, по-доброму:
-А вы тоже к обеду-то подходите. Каши нашей попробуете, с художниками покалякаете. Они словоохотливых любят. Меня Клавдией звать.
-Игнатий, - представился Игнатий, - непременно буду. Я главный старожил этих мест. Сразу почувствую фальшь в художествах разных. Кто по-настоящему оценит, как не я?
-Вот-вот, нам тут оценщиков-то как раз и не хватает, - одобрила Клавдия его слова, не переставая при этом заниматься хозяйственными хлопотами.
…До назначенного обеда Игнатий не дотерпел. Пошёл поглядеть художников в процессе работы.
И очень удивился. Живописцы почему-то заняли самые невыгодные места в плане открывающихся красот Дремушихи. На их холстах он увидел покосившиеся избёнки в седой крапиве, ржавеющий трактор с раскрытым зевом, словно пасть бегемота…
Не удержался и даже сделал замечание одному горе-натуралисту:
-Как-то вы отошли от действительности. Тут вот крыша-то на доме в порядке, а на картине прорехи… Усугубляете.
Художник оторвался от незаконченного творения, туманно взглянул на Игнатия, о чём-то подумал и быстренько разрушил ещё и печную трубу на крыше.
Игнатию показалось, что это специально, на вред. Надо отойти, а то он в запале ещё и зауголок у избы завалит…
Только в самом конце деревни он разыскал девчушку с косой. У неё всё в картине срасталось с действительностью. На ясном небе ни облачка. Вдалеке за лесом белела полуразваленная церковь. Тут Игнатий удивился: откуда она знает про церковь? На самом-то деле храма из-за лесных зарослей сейчас не было видно…
На его вопрос девушка сразу нашла ответ:
-Так здесь, по моему замыслу, церковь должна быть… А вы не могли бы встать вон у той черёмухи. Мне как раз человек в белой рубашке подходит.
Игнатий пошёл встал. Постоял, пока не затекли ноги. На обратном пути он увидел, как соседку Платониду с котом на руках возле засохшего дерева выписывает какой-то сухощавый мастер кисти в синем берете. «Значит вдвоём будем представлять Дремушиху на выставке», - с удовольствием размышлял он, поспешая к палатке.
-Ладно, что ты пораньше пришёл. Хоть попробуешь кашку. Может, несъедобная. Тут народ есть привередливый. Не каждому угодишь, - предложила Клавдия, как-то сразу по-родственному перейдя на «ты».
Игнатий попробовал:
-Да после такой каши они должны с тебя современную Данаю написать. Но живопись у них, я вам скажу…
-Да ты мне ничего не говори. Им скажи слово от народа. Пусть послушают…
А художники-то уж почти тем временем все собрались. Все с бородами, кроме, конечно, женщин.
-И зачем меня-то дёрнуло с утра побриться, - теперь ходи тут как неандерталец, Петра Первого на них не хватает, - почувствовал неожиданно неловкость Игнатий.
А Клавдия оказалась не больно-то проста и не из робкого десятка. Совсем не терялась среди этих хмурых бородачей.
-Вот, - говорит, - это - Игнатий из этой самой деревни. Он ваши работы посмотрел и имеет вам что сказать. Послушайте между поеданием первого, второго и компота.
Художники оживились, заблестели глазами, ушла из них задумчивость, с которой они у картин стояли...
-Уй, - говорят, - мы всегда на оценку очень согласные!
И улыбаются так слегка насмешливо, саркастически: ну выдай старожил, чего ты тут насторожил, каким лаптем щи хлебаешь!
Игнатий прокашлялся и начал, куда теперь деться, речь:
-Поглядел на ваши художества и должен дать такую оценку. Если их сравнивать с «Чёрным квадратом» Малевича, то можно к шедеврам причислить. А если, скажем, за образец Зинаиду Серебрякову с её автопортретом взять… То тут большой диссонанс наблюдается…
Художники рты открыли, каша на бороде повисла. Так занятно им стало.
Игнатий паузу сделал, потом продолжил.
- Есть у нас в жизни такое нехорошее направление. Показухой называется. Все средства агитации наперебой расхваливают, как наша жизнь хороша повсеместно! Чем ближе к народу эти средства, то есть к самой действительности, тем поганее на них и на их усилия глядеть.
Изгаляются, как только могут. Каждый положительный момент на полную катушку раскручивают. Где сколько поленьев дров переложили, кирпичей перенесли… В больницу к доктору не попасть, по дороге не проехать, хлеба негде купить... Но про то ни гу-гу. Отвратительно!
И я уж думал, ничего хуже не бывает. Но вот посмотрел ваши картины… Так и у вас та же показуха, только в обратную сторону. Уж и так-то всё хомутом о дорогу. А вы тут ещё перчику добавляете, печи, избы, мосты рушите! Как же так-то. Искусство должно свет людям нести! Я хотел после вас свою Дремушиху в новом качестве увидеть. Вы должны бы мне глаза в новый мир отворить… А тут…
Игнатий осёкся, потому что увидел принесённую картину той девушки, которой позировал. От светлого неба там не осталось ничего. Висела чёрная дождевая туча и рядом ней пластался то ли огромный ворон, то ли дрон. Всё ещё проглядывала вдалеке церковь, и он стоял под деревом. Всего-то три-четыре штриха белилами…
Он махнул рукой и пошагал к своему дому.
-Уж лучше бы цыгане приехали, погадали бы: куда вся эта наша жизнь дальше вылягнет, - размышлял он потом, согреваясь от нервной дрожи чаем.
Под вечер неожиданно пришла Клавдия:
-Вот кашу принесла, отдашь зверю или птицам. Чего-то совсем сегодня не поели. Видно, задел своим выступлением. Тебе банку кофе растворимого в подарок послали.
Не серчай на них. Выставка-то по пленэру называется «Русь уходящая». Они и стараются. Приезжай потом, готовые картины посмотришь. Может, и зададутся.
-Нет уж лучше вы к нам в Дремушиху, - грустно улыбнулся в ответ Игнатий... – А девчушка-то, что меня писала, видать, многое может.
-Ну так, она тут самая даровитая из всех. Ладно, некогда. Поедем мы. Обиды не держи. Хорошие они все люди. Только квартирный вопрос да показуха эта, как ты называешь, всех портит.
…Игнатию стало вдруг легко, будто рюкзак с плеч сбросил. Захотелось проводить Клавдию к машинам. Но он не дал волю чувствам. Понёс кашу птицам. И сказал им в точности, как давеча Клавдии:
-Главными в этой жизни всё же всегда и везде остаются повара: не покормят – так ничего и не попишешь, и высоко не полетаешь.!