Дымка над Белой Зоной была не туманом, а чревной мглой. Она не скрывала — она заменяла. Егор-Тэли, застыв на краю посёлка Листвянка, чувствовал это кожей. Кожей, унаследованной от матери-юкагирки, что знала духов ветра по именам. И мозгом, доставшимся от отца, физика Глеба, пропавшего в эпицентре этой самой мглы двадцать лет назад.
Сегодня он вёл не учёных-параноиков. Он вёл Прохора.
Прохор не носил халат. Он носил идеально отглаженный костюм образца шестидесятых и носик для чистки трубки «Эльбруса». Его команда волочила не рюкзаки с пробниками, а ящики с перфокартами и катушки с магнитной лентой. Их «база» на окраине Листвянки — не палатка, а переоборудованный клуб с гулом водяного охлаждения. Они не изучали Зону. Они ставили её на учёт.
— Товарищ Тэли, — голос Прохора был сух, как шелест бумаги. — Ваше субъективное ощущение «дыхания льда» на отметке километра три. Его можно формализовать? Частота, амплитуда, дислокация?
— Оно не дышит по графику, — скривился Егор. — Оно дышит, когда хочет.
— «Когда хочет» — не параметр, — отрезал Прохор, делая пометку на планшете. — Занесём как «непериодическое явление № 14». Будем искать скрытые переменные.
Они вошли в Зону. Пространство здесь не ломалось — оно свербело. Воздух был тяжёл, как желе, пронизанное незримыми нитями. «Гипернити», — думал Егор, вспоминая бред отца в последнем письме. «Расслоения мультиконтинуума».
Прохор ставил датчики. Его люди бурили лунки не в земле, а в самой ткани реальности, втыкая щупы, меряющие не температуру, а степень абсурда. Бортовой «Минск-32» в фургоне на краю Зоны уже начинал гудеть, принимая первые данные.
Первый артефакт нашёлся у «Столбов Молчания» — шести ледяных обелисков, стоящих в идеальном кругу. Между ними висела тишина, которая была не отсутствием звука, а его изнанкой, веществом.
На льду лежала Печать.
Не металлическая, не каменная. Кусок чёрного, бездонного вещества, холодного теплом. На торце — символ, напоминающий одновременно снежинку и штамп «УТВЕРЖДАЮ».
— Артефакт класса «Канцелярия», — констатировал Прохор без тени удивления. — По протоколу, требуется заполнить форму А-1 «Обнаружение материального объекта аномальных свойств».
Один из техников, щуплый паренёк Саша, полез в папку. И тут Егор увидел.
Он не увидел глазами. Он увидел тем местом, где сплетались миф матери и формулы отца. Из Печати потянулись бледные, прозрачные щупальца. Они не касались техника. Они касались времени вокруг него. Воздух замерцал. Часы на руке Саши побежали вдесятеро быстрее, стрелки завертелись волчком. Сам он поседел на глазах, морщины прорезали лицо. Он старел, выдыхая секунды жизни в пустоту.
— Стой! — рявкнул Егор, швыряя датчик в сторону Печати.
Щупальца дрогнули. Воздух снова стал вязким. Саша, теперь выглядевший на пятьдесят лет, упал на колени, кашляя.
— Что это было? — прошептал он.
— Оплата, — хрипло сказал Егор, глядя на Прохора. — Твоя форма требует времени на заполнение. У Печати нет времени. Она берёт его у того, кто ближе.
Прохор не моргнул. Он смотрел на Печать с хищным любопытством учёного, нашедшего новый вид бактерий.
— Феномен переноса временного ресурса, — продиктовал он в диктофон. — Занести в протокол. Объект представляет опасность, но поддаётся классификации. Значит, поддаётся контролю.
Именно тогда загудел фургон. Из щели под крышей выползла бумажная лента. Прохор оторвал её, глаза пробежали по строке.
Его лицо, всегда непроницаемое, дрогнуло. На секунду.
— Что? — спросил Егор.
Прохор молча протянул ленту. Там, среди столбцов цифр, была одна строка:
«ПРЕДПИСАНИЕ № 001-З: ВСЕМ ЯВЛЕНИЯМ В РАДИУСЕ 5 КМ ЗАПОЛНИТЬ ФОРМУ САМООТЧЁТА З-7 В ТЕЧЕНИЕ 24 ЧАСОВ. ОТВЕТСТВЕННЫЙ: НИКТО. СРОК ИСПОЛНЕНИЯ: ВЧЕРА.»
— Это что, шутка? — фыркнул один из техников.
— «Минск» не шутит, — тихо сказал Прохор. — Он получил данные о Печати. Проанализировал. И выдал… встречный запрос. От имени Зоны. Как системы.
Зона отреагировала мгновенно.
Воздух загустел до состояния патоки. Ветер, которого не было, принёс запах пыли и старой бумаги. Со стороны «Столбов Молчания» поползла волна… остановки.
Дерево на окраине поляны замерло. Не просто перестало шевелиться. Оно замерло в самом процессе существования. Его сок перестал течь, фотосинтез прервался на полпути. Оно стало картинкой дерева, вшитой в реальность.
— Хроно-каннибализм, — прошептал Егор, чувствуя ледяную пустоту в груди. — Она берёт время у всего, чтобы составить отчёт о самой себе. Она следует твоим же правилам, Прохор. До буквы.
— Это… неэффективно, — сказал Прохор, и в его голосе впервые прозвучала трещина. — Система должна оптимизировать, а она… тратит ресурсы на самоописание.
— Она не оптимизирует! — закричал Егор, отскакивая от наступающей волны оцепенения. — Она пародирует! Ты хотел порядка? Получай! Порядок мёртвой буквы, которая пожирает жизнь, чтобы написать себя!
Волна накрыла одного из техников. Он застыл с поднятой ногой, лицо искажено медленным, бесконечно растянутым ужасом. Он был жив, но его жизнь теперь была расходным материалом для заполнения графы «человеческие потери» в отчёте Зоны.
Прохор вытащил из планшета листок с той самой злополучной формой З-7. Он был пуст.
— Надо заполнить, — сказал он безумно-спокойным тоном. — Тогда остановится.
— Чем? — зарычал Егор, оттягивая его от волны. — Ты отдашь ей свои годы? Или годы всех в Листвянке?
— Нет, — сказал Прохор, и его глаза зажглись холодным светом озарения. — Данными. Надо дать ей столько данных, чтобы она захлебнулась. Внести в отчёт… невычислимое.
Он схватил диктофон и начал кричать в него, не слезая с бегущей ленты:
— Явление № 001! Субъективное восприятие: ужас! Субъективное восприятие: бессилие! Субъективное восприятие: любовь к жене, которую я не видел десять лет! Коэффициент иррациональности — бесконечность! Графа «причины» — отсутствуют! Графа «цели» — не установлены!
Это было безумие. Он вносил в машинный отчёт человеческое. Сырые, неформализуемые чувства. Парадоксы.
Бумажная лента из фургона рванулась с новой силой, заполняя снег белыми петлями. «Минск» захлёбывался, пытаясь обработать «любовь к жене» как параметр. Волна оцепенения замедлилась, заколебалась. В её фронте появились разрывы — логические дыры, куда не могла проникнуть слепая ярость процедуры.
Но её было мало. Прохор выдыхался, его голос срывался. Волна была уже в двух шагах.
Егор посмотрел на Печать. На чёрный, бездонный кусок порядка, породивший этот кошмар.
И он понял.
Он не стал кричать формулы или заклинания. Он шагнул к Печати, упал перед ней на колени в снег и засмеялся.
Это был не смех веселья. Это был смех абсолютного, кафкианского абсурда. Смех над машиной, требующей отчёт о бессмысленности. Смех над смертью, заполняющей форму в трёх экземплярах. Смех человека, который видел духов и уравнения и знал, что и те, и другие бессильны перед чистой, животной, нелогичной жизнью.
Он смеялся, и слёзы ледяными потоками текли по его щекам, падая на снег. Он смеялся над памятью об отце, превратившемся в уравнение. Над матерью, молившейся духам, которых не стало. Над Прохором, пытающимся уместить бездну в графы таблицы.
Его смех, дикий и разрывающий, стал данными.
Волна оцепенения остановилась в сантиметре от его спины. Бумажная лента из фургона порвалась с сухим треском. Печать на льду треснула.
Не громко. Тихо, как ломается сосулька.
Из трещины хлынул не свет, не тьма. Хлынула тишина. Та самая, что висела между Столбами. Тишина-изнанка. Она поглотила смех, слёзы, гул машин, предсмертный хрип Прохора.
А потом всё кончилось.
Волна исчезла. Техник, застывший в шаге, рухнул на землю, живой. Воздух снова стал просто холодным воздухом. Печать лежала расколотая надвое, и её чёрное вещество медленно испарялось, как сухой лёд.
Прохор сидел в снегу, обхватив голову руками. Перед ним лежала последняя петля ленты. На ней, кривыми, будто выведенными дрожащей рукой, буквами было напечатано:
«ОТЧЁТ ПРИНЯТ. РЕЗУЛЬТАТ: НЕВЫРАЗИМО. СИСТЕМА: ОШИБКА ПЕРЕПОЛНЕНИЯ. РЕКОМЕНДАЦИЯ: ПРЕКРАТИТЬ.»
Егор поднялся. Ноги не слушались. Он подошёл к Прохору, вырвал из его рук планшет с формой З-7. Чистый, девственный листок.
— Вот твой порядок, — хрипло сказал он и швырнул листок в лицо учёному. — Мёртвая бумага. Она сожрёт тебя, если дашь ей шанс.
Он повернулся и пошёл прочь, в сторону Листвянки, не оглядываясь на застывших в немом ужасе людей и на тихо гудевший фургон, из которого теперь валил не бумага, а тонкая струйка чёрного, едкого дыма.
В посёлке его ждала Анна, его мать. Она молча поглядела на его лицо, на глаза, в которых плавал отблеск той самой, бездонной тишины.
— Видел? — спросила она просто.
— Видел, — кивнул он. — Увидел, как порядок умирает от смеха.
А на краю Зоны, в клубе, «Минск-32» тихо пощёлкивал реле, раз за разом пытаясь обработать последний введённый параметр: «СМЕХ_ЕГОРА_ТЭЛИ. ВЕЛИЧИНА: БЕСКОНЕЧНОСТЬ. СТАТУС: НЕПОДАТЁН В ОТЧЁТ».
И горел. Медленно, упорно, с запахом озона и расплавленной логики. Сгорая за то, что столкнулся с чем-то, для чего в его памяти не было ни ячейки, ни перфокарты, ни даже графы «прочее».