«Есть русская интеллигенция. Вы думали — нет? Есть. Не масса индифферентная, а совесть страны и честь...» — так считал один из кумиров шестидесятников. И сколь многим, наивным, казалось тогда, что истина сия станет знаменем новой российской истории. Время изрядно потрепало это знамя, из которого, пожалуй, нынче и вымпела не сделаешь. Хотя... Иногда идеи и лозунги имеют обыкновение возвращаться.
Говоря о российской интеллигенции двадцатого века, чаще всего вспоминают деятелей науки и культуры Москвы и Питера. Однако многие вынуждены были покинуть столицы, чтобы продолжать свою деятельность в других городах России (то есть тогда — СССР). Между прочим, очень и очень большой страны, в которой периферия по старой и не вполне доброй традиции живет во многом по своим собственным неписаным законам, не всегда похожим на столичные.
О тех, уехавших, канувших даже не за границу, а на периферию, тоже есть что рассказать. Для широкого читателя это — неизвестная Россия...
Если комсомол не ответил: «Есть!»
Никто уже сейчас не вспомнит точно, что там творилось на комсомольском собрании аспирантов Ленинградского физтеха в 1959 году. Предание гласит, что партия сказала: «Надо!», а комсомол не стал отвечать слепо то, что положено, а потребовал разъяснений. Смысл вопроса: почему такого-то товарища следует заочно исключать из своих рядов? Сначала, мол, хотя бы расскажи нам, партия, в чем товарищ провинился. Парень тот, конечно же, попался на какой-то антисоветчине, но на чем именно — никто толком не знал: просто товарищи по комсомолу, уже опьяненные оттепелью, принципами не поступались, понимаешь. Вот и весь грех, радикально изменивший в итоге многие судьбы. По крайней мере, новоиспеченный кандидат физико-математических наук Виктор Хвостенко, которому и было-то от роду всего двадцать пять лет, за чересчур горячие выступления был попросту лишен какого бы то ни было распределения. Не выслали, не выгнали, ну то есть вообще — иди куда хочешь, раз такой умный. А пока — вон из аспирантского общежития, и никого не интересует, что молодая жена уже на сносях. И ничего не смог поделать профессор Владимир Маркович Дукельский, научный руководитель, очень желавший оставить ученика под своим крылом.
Виктор поехал в новосибирский Академгородок в поисках места под солнцем. И в первые же разведочные дни случайно разговорился с тогдашним председателем президиума башкирского филиала АН СССР Романом Дмитриевичем Оболенцевым. Тот радостно ухватился за молодой перспективный кадр, пообещал работу и квартиру. Виктор позвонил жене и сообщил ей, что им придется ехать в город Уфу. Катя немедленно пошла в библиотеку, чтобы прочитать в энциклопедии хоть что-нибудь об этом городе. Ее успокоило то, что, по данным энциклопедии, в Уфе есть аэропорт: значит, не такая уж и дыра...
Новорожденная дочка Наташка спала поначалу в чемодане. За неимением детской кроватки. Молодой семье еще долго казалось, что Уфа — это временно... Оказалось — на всю жизнь. Через пять лет после того «десанта» на неизведанный город Уфу выпало появиться на свет и автору этого материала. А в ноябре 2003 года в Институте физики молекул и кристаллов Уфимского научного центра РАН отмечали 70-летие со дня рождения его основателя и первого директора. Увы, не само 70-летие, а «со дня рождения» — семь лет назад профессора Хвостенко не стало. Того самого чересчур бойкого ленинградского аспиранта, странным стечением обстоятельств занесенного в этот город, куда в прежние времена власти ссылали неблагонадежных.
Близнецы
Это может показаться мистикой, однако той же весной 1996 года ушел из жизни и брат-близнец уфимского профессора Хвостенко — петербургский физик Геннадий Хвостенко. Фортуна не стала забрасывать его в «места ссылки», и внешне его жизнь складывалась вроде бы чуть более благополучно. Он умирал от опухоли мозга в хорошей квартире на Петроградской стороне, и от уфимского брата тщательно скрывали его болезнь. Однако уфимский брат ушел на два с половиной месяца раньше. По причине внезапного приступа легочно-сердечной недостаточности. Совершенно разные недуги, которые одолели близнецов почти в один срок. Гены? Но гены предрасполагают лишь к тому или другому заболеванию, а тут — болезни разные, лишь только срок один. Судьба? Может, и судьба, хотя физикам и атеистам не вполне полагалось бы верить в судьбу.
Близнецы родились в семье белорусского железнодорожника, и никаких особенных «культурных традиций» в семье той не водилось, так что были они оба — красавцы и эрудиты — тем самым, что Андрей Вознесенский, их ровесник, называл «российскими селф-мейд-мэнами». То есть людьми, которые сами себя сделали. Существовало, правда, глухое предание, что мамаша близнецов, хуторянка Шура, на самом-то деле незаконная дочь князя Барятинского, чью семью вместе со старым князем вырезали во время гражданской смуты. Старшая сестра Шуры Аня, вынянчившая и Шуру, и ее детей, всю жизнь прожившая при сестре как прислуга, вроде бы даже помнит эту картинку из своего детства: как князю ножичек под ребро всаживали. Он так, мол, охнул и так, мол, упал. А потом маленькая Шурочка оказалась в их семье. В общем, дразнили Шуру барыней долгое время. А когда уже ее собственная семья во время эвакуации попала в родные места матери, то и на близнецов местные мальчишки накинулись с обидным прозвищем: «Барчуки!» Те, как честные советские пацаны, конечно, за такие слова с кулаками. Тогда это было очень обидно. Но уже взрослым потом ездил Геннадий в те края, пытался расспрашивать старожилов — кто что помнит, откуда взялось прозвище — безрезультатно. Так и осталось неизвестным: был ли князь? А, да впрочем, какая разница!
Совсем недавно автору этого материала довелось вновь расспрашивать об этих загадочных обстоятельствах семейной истории сына Геннадия Ивановича Дмитрия Геннадьевича. Тот отреагировал неожиданно резко:
– На мой взгляд, даже если и было что-то подобное, то гордиться тут нечем. Есть семейные легенды и поинтереснее. Например, знаешь ли, что у деда Хвостенко было то ли десять, то ли двенадцать братьев, и почти все погибли в Гражданскую, причем сражались по разные стороны баррикад? И за красных, и за Петлюру, и даже, по-моему, у Махно. Конкретно — брат на брата...
...В юности, конечно, братья-близнецы любили разыгрывать окружающих благодаря своей схожести — и, хотя в зрелом возрасте различались внешне уже явно, малознакомые люди их продолжали путать. Особенно если не подозревали о существовании «клона». Так было и в Ленинграде, и в Уфе. И когда справляли они свое «столетие» (каждому — по полтиннику), Геннадий Иванович с удовольствием «подиректорствовал» в Уфе полдня в кабинете брата. Подмену заметили немногие, обращаясь со своими делами к «клону» Виктора Ивановича.
Физики и лирики
Наука не бывает провинциальной. Либо она мирового уровня, либо ее нет вообще. Молодой аспирант с этой идеей и приехал в Уфу и с этой идеей умер там спустя почти сорок лет. Один из его коллег так и озаглавил свои мемуары о нем: «Рыцарь физики».
Башкирия — регион большой химии, вернее, большой нефтехимии. Нефть же... Оттого и наука там развивалась скорее прикладного типа. Однако светлые головы в академии тоже водились — понимали, что без фундаментальных исследований, в том числе физических, прикладная наука долго тянуть не может. За профессором Виктором Хвостенко и его школой остался приоритет в развитии нового исследовательского метода — масс-спектрометрии отрицательных ионов в органической химии. Для непосвященного эти слова ничего не значат, можно «перевести» их примерно так: это — возможность исследовать сложные органические соединения путем чисто физического анализа.
...Вначале была всего лишь лаборатория в составе огромного Института химии, позже — Отдел физики и математики башкирского филиала АН СССР, а потом уже и Институт физики молекул и кристаллов. Что интересно — костяк его долгое время составляла старая гвардия, примкнувшая к завлабу Хвостенко чуть ли не с первых лет его работы в Уфе.
И они до сих пор с умилением вспоминают те годы — понятное дело, в молодости и небо, говорят, бывает ярче, а все же — было, было что-то особенное в самой атмосфере тех времен и тех мест! В ненормированном рабочем дне, в конструировании новых приборов из попавшегося под руку железа, в стихах Гумилева, которые Виктор Александрович Мазунов переписывал от руки (кстати, нынешний директор института, преемник покойного отца-основателя), в дискуссиях об Окуджаве, проводимых еще в 60-е совместно с молодыми гуманитариями...
О гуманитариях — эпопея отдельная. Уфа хоть и большой город, но «узок там круг» местной интеллигенции, и особенно узок он был в те годы. Так что молодой физик в считаные месяцы перезнакомился и подружился едва ли не со всеми будущими столпами местной русскоязычной литературы и журналистики, которые тогда тоже были всего лишь дерзкими «молодыми». Их, конечно, он не масс-спектрометрией поражал, в которой они ничего не понимали, а своими обширнейшими знаниями литературы и истории. Столь обширными, что многих профессионалов-гуманитариев мог заткнуть за пояс. Ну, дана, дана была братьям Хвостенко от природы феноменальная память, и поди разберись теперь — от гипотетических ли князей Барятинских, или откуда-то еще. Однако молодой физик мог читать наизусть стихи часами. А книги читал, просматривая страницу по диагонали — и потом на спор эту страницу почти дословно мог пересказать. До хрипоты, как потом вспоминали, спорил в клубе на модную тогда тему о «физиках и лириках». Ну, и о ком же еще мог написать очерк молодой уфимский журналист Марсель Гафуров, чтоб героем такого очерка оказался человек, чьи свойства и таланты равно близки были и физикам, и лирикам? Очерк вышел в республиканской комсомольской газете. Потом в журнале «Уральский следопыт», потом в отдельной книге очерков... А герой его, к сожалению, даже спасибо автору не сказал. И то верно — вышло описание личности физика-лирика у Марселя хоть и красиво, но немного наивно, упрощенно. На их дружеских отношениях это никак не отразилось... поначалу. Все так же и спорили на кухне взахлеб. Дочь Марселя, уфимская журналистка Светлана Гафурова, вспоминала, как во время тех дискуссий она, маленькая, залезала под стол (чтоб не прогнали) и подслушивала разговоры взрослых. «Помню, твой папа кричал: «Вы упиваетесь собственными помоями!» Меня так эта фраза тогда поразила!»
...Куда канули эти ветры 60-х? То ли в ничто все обратилось, в пшик, сотрясся воздух и ушел на другие круги — то ли все же было оно, было, пресловутое разумное, доброе и вечное семя, из которого выросло нечто новое и теперь растет дальше?
Date ignem
«На языке латинском вспыхнет, понятным станет для меня — Гай Юлий скажет: «Date ignem», что значит: «Дайте мне огня» Ну да, корни слов одни и те же. Так общность индоевропейских корней побудила физика-лирика написать отчаянный политический памфлет. То есть резкое стихотворение с явным политподтекстом. И читал его везде и всюду, дразня власть и приближенных к ней... Было это уже где-то в начале 80-х. А что же тут политического, собственно, спросит человек, никогда не живший в автономных республиках. Да так сразу и не объяснишь, что такое титульная национальность и почему именно ей не столько де-юре, сколько де-факто в таких регионах предоставлены спокон веков некие особые права...
Вопрос это непростой, однозначно оценить тут ситуацию сложно — разве что и впрямь «отменив» национальные регионы, вместо них образовав равноправные губернии. Но только этого, конечно, в обозримом будущем не случится. Вроде бы неудобно России имперские амбиции проявлять, притесняя «младших братьев». Однако для человека, приехавшего как бы из метрополии, выглядит диким тот факт, что представитель титульной нации, пусть хотя бы эта нация составляет менее четверти всего населения, как в Башкирии, имеет как бы по праву рождения некие привилегии и некую фору в продвижении по службе. Оправдывается это тем, что, мол, у вас, русских, есть Москва и Питер, да и вообще — вас много, а что делать нам, малочисленным и слабым?
Виктор водил дружбу и с татарами, и с башкирами (кстати, эти две близкие нации в Башкирии тоже давно спорят о приоритетах, и татары, не являющиеся титульными, тоже зачастую считают себя ущемленными). В его лаборатории, а позже — институте, работал, разумеется, самый что ни на есть многонациональный коллектив. Но набирать сотрудников по национальному признаку, а не по деловым и личным качествам там в принципе никому не могло прийти в голову! Тем оскорбительнее казалось не слишком даже завуалированное националистическое давление, исходившее «сверху», да и «по бокам» ощущавшееся... Тогда и написано было это хлесткое стихотворение о Цезаре и Риме. По факту — шовинизм в ответ на шовинизм, имперские замашки — в ответ на местнические. Однако красиво звучало!
«Шалты-балты», «утыр», «уразы»,
набор из диких тюркских фраз –
не наш набор. Слова не наши!
Чужие в мире для меня!
А Юлий Цезарь только скажет,
что, дескать, дайте мне огня,
иль по-латыни: Date ignem.
И сразу ясно: это свой.
Так не случайно ли Россия
поднялась гордой головой
над миром варваров из ига,
как Древний Рим — всегда одна.
Пусть только Цезарь скажет:
«Ignem!»
Клянусь, я дам ему огня!
Ну можно ли было ожидать благоволения от башкирских властей, сочиняя такие памфлеты? Будь ты хоть семи пядей во лбу. Но эти стихи — еще доперестроечные. Позже, во время парада суверенитетов, конфликт резко обострился. В те годы сделал профессор Хвостенко одну непростительную глупость, по мнению многих его коллег, — отказался от «лисьего малахая», по меткому выражению некоего физика-теоретика. Тогда, в начале 90-х, сплошь и рядом организовывались местные национальные Академии наук, помимо уже существующей Российской, преобразовавшейся из Советской. Всем руководителям академических институтов местные власти тут же с ходу предложили титулы башкирских академиков. Согласились все... кроме романтика Виктора Ивановича. Его позиция была поначалу принципиальна до непрошибаемости: Академия наук должна быть одна, а все прочее — профанация науки. Не захотел стать «первым на деревне», предпочтя быть «вторым в Риме». Хотя, конечно, позже его непримиримость стала не столь бескомпромиссной. Пошли на сотрудничество. А куда деваться? Однако после таких опрометчивых демаршей директора Институту физики пришлось весьма туго. В середине 90-х, которые и без того не сильно баловали ученых вниманием к их деятельности, уфимский Институт физики вынужден был переезжать из конца в конец города, теряя и портя при том уникальные приборы, теряя сотрудников, не выдерживавших нищенской зарплаты и ненормальных условий работы.
Впрочем, большинство все-таки осталось, пережило те жестокие времена. А сам директор — не пережил. Его преемники сумели найти общий язык с властью, и это тоже правильно: искусство разумного компромисса всегда шло на пользу чистой науке. Его преемники говорят теперь: конечно, на 90% Виктор Иванович у нас святой, но на 10%... В общем, сам все и портил. Где-то чересчур резок был, а где-то бездеятелен — как раз тогда, когда нужно было проявить активность.
Они, конечно, правы. Однако красивый жест профессора Хвостенко с этим его отказом от титула многим запомнился. Кстати, он мечтал стоять на трибуне Конвента (историю Великой Французской революции знал и любил ничуть не меньше древнеримской), хотя и сознавал, что эти мечты наивны. Но как это все-таки красиво: говорить хлесткие слова в лицо противникам и отказываться от компромисса, даже если цена ему — твоя голова!
Мир фактов, мир форм
У ученых всегда были сложные отношения с религией. У ученых советской эпохи — тем более.
Однако Шеф, как его называли ученики, а вслед за ними — и дочери, называл религией любой догмат, который нужно почитать лишь потому, что так принято. И еще потому, что при помощи таких догматов великие инквизиторы манипулируют толпами испокон веков.
Знаменитую «Легенду о великом инквизиторе» он пересказывал наизусть со всей страстью прирожденного оратора — и те, кто это слышал, получали впечатление на всю жизнь. «Мы взяли на вооружение чудо, тайну и авторитет... Так зачем Ты пришел нам мешать? Ты уже все сказал».
«Как бы хотел, чтобы Бог был! Но я же знаю, что небо пустое...» — одна из его самых искренних фраз последних лет жизни.
При всем том коллеги-профессионалы отзывались о профессоре Хвостенко так: это был человек, который понимал квантовую механику. Не просто знал (знать ее положено каждому студенту-физику), а именно понимал все ее парадоксы, которые, как считают, недоступны нашему обыденному осознанию.
Это только позже, после перестройки, появились книги, в которых доказывается, что парадоксы квантовой механики по сути тождественны парадоксам буддистской философии.
На лекциях в обществе «Знание» в городском лектории директор Института физики в пух и прах мог разбить любые религиозные суеверия. Рассказать о теории эволюции... и потом сделать странный вывод: тем не менее, по-видимому, существует некий закон развития мира и жизни, которого мы пока не знаем — ибо спонтанное возникновение столь сложных форм материи при случайном стечении обстоятельств практически немыслимо.
Один из его младших родственников рассказывал, что видел Шефа во сне сразу после его смерти, хотя наяву еще о ней не знал. И они опять, как всегда, спорили о мистике и магии, только при этом Шеф соглашался: что-то в этом есть...
Весь день и всю ночь перед похоронами в квартире мигал и гас свет, и коллеги невесело шутили: настоящий физик-экспериментатор не преминет залезть в электрические провода самолично, ежели представится такая возможность.
А еще — сама собой треснула пепельница в его старом кабинете.
А еще... Это было уже лично со мной. Ближе к сорока дням мне приснился странный сон: что-то связанное с отцом, с горечью утраты и нечто вроде звука — только не сам звук. А как бы его прообраз. Проснулась я со странным ощущением и пониманием того, что это был именно образ звука. Вышла на кухню — часы показывали три часа ночи. И вдруг металлическая хлебница сама собой стала издавать глубокий и мелодичный звук... тот самый! В три часа ночи это показалось столь страшным, что даже дочери физика-атеиста оставалось креститься и читать Отче наш. Кстати, позже удалось прочитать, что те самые «места не столь отдаленные», где якобы пребывают души в первое время после их отбытия с грешной земли, как раз и считаются местами, где существуют прообразы фактов и формы всего сущего. Наш мир — мир фактов, тот мир — мир форм, предшествующих фактам. Не это ли хотел объяснить мне отец, знаток квантовой механики, углубившийся в познание неведомого?
На обложке книги воспоминаний о нем его преемник поместил репродукцию с картины «Что есть истина?». Христос и Пилат. Вечное противостояние с вечным инквизитором.
Да, это было поколение, первое представление о Евангелии получившее по «Мастеру и Маргарите». Однако вряд ли их удовлетворял тот ответ, который придумал в данном случае Булгаков. Но свои собственные ответы на этот вопрос им так и не дано было досказать до конца.
Светлана Хвостенко
«Секретные материалы 20 века» №7(134)