Эти картинки должны стать единым целым, тогда получится нормальное мыло.
Еще в качестве вступления необходимо написать следующее:
Он был воплощением силы мысли, творчества и торса. От торса мурашки возникали раньше. Творчество, облаченное в мысль, оставляло мурашки печатью на женских душах...
Бульварный роман изобретение французов. Это как круассан с франжипаном под кофе. Просто круассан - не интересно, а с вязкой сладостью - норм, все мухи слетятся. Вот так, когда-то и слеталась публика в театрики на бульваре дю Тампль поглазеть на эротическую иллюзию романов чьих-то жизней. Искусство было коммерческое, под тьму запросов.
Сейчас вся жизнь представлена как низкопробное чтиво. - Боль пронзает тело, любовь напрягает члены, мурашки вообще от всего бегают... Еще и война - это стихи и песни - для тех, кто знает их наизусть. А тех, кто знает, что помыться не предстоит месяц, два - их просто нет, потому как от грязи заводятся не мурашки, немного другие звери. На таких мужиков запроса нет, Потому как и Россия потихоньку становится дю Тамплем - для хаванья мути...
Это было вступление...
Теперь бульварный роман.
Не забываем объединять картинки, иначе эффект без мурашек будет. Смотрим на торс и на ... призыв?
А я о смерти расскажу.
Умерла очень пожилая дама. Ее смерть была прекрасной. За четыре часа до того как..., дама пила коллекционный бренди и играла в покер с двумя молодцами - своим врачом и внуком. Обоим было под полтинник, оба были не дураки выпить и подмигнуть девочкам. К бабуле относились хорошо, как к "дяде самых честных правил...".
Внуком был я. Покер и бренди были мне так же необходимы как и бабушке, еще в обед. До игры она мне сказала, что есть у меня живой дед, а тот, который умер, был ей всего лишь муж. А маму мою она родила от знойного офицера, с которым до сих пор созванивается. И телефончик мне оставила. Ее любовнику было уже 104 года, он был значительно старше бабушки. Рассказала она об этом с залихватским задором, а потом попросила открыть бренди, потому что я побледнел. За стаканчиком она пыталась мне объяснить жизнь, особенно любовь, как некое приключение: кадры, кадры, кадры, каждый притягательный и потом взрыв кульминации. Выглядело здорово, почти как coitus.
Чтобы отвлечься и слегка прийти в себя я позвал семейного врача, своего друга. Он осмотрел бабулю, сказал что она огурец, с таким здоровьем еще лет сто протянет и хрякнул с нами бренди. Уже потом играли в покер. Я играть не мог, а бабушка выигрывала. Перед тем как отойти ко сну и в вечность, она сказала, что я копия своего деда.
В углу комнаты висел портрет ее мужа, на него всегда падал свет из окна и оживлял толстое лицо, которое пыжилось изображать благородство. Бабушка кивнула в сторону портрета и сказала насмешливо:
- Пристойное поведение - это всегда скелеты в шкафу. Любовь непристойна, это или вспышка или затхлое пространство... Устала немного, неистовые желания под сдержанностью - напрягают. Иди... Завтра позвони ему, вы одна кровь.
Утром оказалось, что она умерла. Похоже, как глубоко заснула, так и остановилось сердце.
Бабушка любила бульварные романы. Иногда заставляла меня читать вслух. Мне казалось, что потребность в любовных историях была неким заменителем одиночества. Она была гордячкой, очень красивой и статной, строгой. Еще у нее был врожденный безупречный вкус от выбора блузок до выбора исполнителей классической музыки. У таких как она - друзей мало, добрых знакомых тоже. Надо соответствовать миру условностей. А вот эта потребность в мыле все же роднила ее с окружающим миром, но о ней похоже знал только я.
Помню, что читал ей про какой-то серый пиджак - романчик про женщину, скрывающую тонкую натуру за серым костюмом секретарши крупного босса. Однажды он велел ей помимо подготовки документов прикупить трусы. Ну и она купила - розовые в петушках и курочках. Еще пару желтых носков. Он глянул на трусы и на кипу документов, переведенных ею для согласования на четыре языка...
Красота ума редко видна под серыми пиджаками. И совсем не видна, если маленькое платье открывает другие красоты. А вот несоответствие мужских трусов нормально раскрывают пласты гордости в выборе работы.
Помню, что именно после этого романа я спросил бабушку, почему она увлечена бульварным чтивом. Она тогда ответила:
- Если описать мою жизнь - будет бульварный роман. Много пикантного. Знаешь, бульвар исчезает если взглянуть на жизнь человеческую с высот. Там тел не видно, запаха нет - это шахматная доска, а сам ты играешь в партию за благополучие будущего. Вот ты благополучен, твой сын тоже. Это важно, а глупость - девка-любовь - она... Ну как в этом романе - мой серый пиджак перед брачным договором.
Я тогда мало понял из ее слов. Осознание пришло значительно позднее, через год после ее кончины.
Я позвонил деду в день ее похорон. Он отнесся к звонку спокойно, сказал только, что было бы неплохо к нему приехать, он стар и уже почти не ходит. Еще он сказал, что женат, у него четверо уже взрослых детей. Они в курсе, что еще есть и я, только безымянный...
Голос всегда дает представление о человеке. Деду было сто четыре года, а у голоса возраста не было. Это был глубокий баритон, сдержанная, совершенно разумная речь без порывов и эмоциональных всплесков. Мне показалось, что со мной говорит небо - такая отвлеченность от суеты, любви, смертей и кровных связей. Тогда подумал:
- Зачем ехать? Это он был бабушке вспышкой, ее тайной и, наверное, болью, ее обманом. А у него нет от семьи тайн. Его не выбила из стального покоя даже ее смерть... А потом вспомнил, что надобно на роман этот взглянуть с высоты. Если он - небо, надо ехать.
Скелеты в шкафах - это такой подзаголовок
Думаю, что я скелет в шкафах многих дам. Может благодаря этому, мой торс безупречен. Не забываем, что нужно все время смотреть на картинки, а то без мурашек читать не интересно .
Улыбнулся...
Офицеры народ шебутной. Гусарят слегка. Еще те, кто из боевых - ничего не жалеют. Мой старый друг продал дом и все деньги отдал женщине, не оформив отношения. Сказал, мол подожди, вернусь поженимся. Она проводила его до аэродрома, стояла растерянная на дороге, ближе ее не пустили. А к вечеру узнала, что его больше нет. Неудачный был вылет. Пришла ко мне, спросила, что ей теперь делать. Ответил, что жить. А она неказистая такая, простая, заплаканная - чистая. Узнавал потом как живет. Сетки вяжет, что-то отправляет, где-то помогает. Повезло другу. Мало кому так везет с девочками...
Чуйка на женщин не развивается от обилия бульварных романов у мужиков. Это всегда выбор своего продолжения. Женщина - субстрат будущего. А вот если мужик ей нужен для захоронения в шкафу грез - это видно... Тогда это всегда будет - "согласен, поиграем". Или не будет. Для игры нужен хотя бы интерес.
Адюльтеров много. Просто изменам пририсовывают громкие имена - предательство, обман, клятвопреступление - все сродни самому низкопробному чтиву. Здесь всегда сцена с бульвара дю Тампль.
Есть женщины, которые совершенно безупречны. Однажды я спросил ту, которую боготворю. Боготворить - это проявлять абсолютное уважение к разумности. Уважение - не любовь, это номинал более высокий. Итак, я спросил:
- Скажи, как часто ты подозревала, что была измена. Подолгу дома мужика не было?
- Ни разу. Зачем? Приезжает измотанный, иногда израненный, молчит... Потом дома оживает, как истрепанное смертельным голодом животное. Если кто-то грел и кормил, готова молиться, что помогли выжить. Выпендриваться не люблю я на сцене жизти. Я не публичная. Мне вот тут рассказывали как ловили своих мужиков на изменах - хлопотно это очень... Да и очень часто делается для того, чтобы оправдать свои хотелки... А жизнь очень простая, любит - значит спит, ест дома. Когда вне дома - хочет домой. Понимаешь, хочет домой, а не в театр.
- А у тебя самой есть скелеты в шкафу?
- Конечно есть. Просто склад. Сначала нумеровала, чтоб не запутаться, потом поняла, что бесполезняк, просто утрамбовываю. - Я же не публична, но красива. Недоступность - это всегда пища, да обглоданные кости. Без страстей кака жизть? На это спрос. А я лес люблю, там шкафы - глупость.
С улыбкой вспомнил, что у одной старушки с продиагностированной шизофренией завелся шкаф для скелетов. Все они были молоды и у всех были непристойные к ней предложения. Однажды она решила выложить содержимое на свет божий. Все забыли про ее диагноз, даже близкие. Началось представление сразу всех театров Дю Тампль.
Высок общественный запрос на сплетни!
О небе - это для мурашек
Если подниматься высоко, как подниматься не важно, важно макушкой чувствовать неба твердь, то тогда осознаешь насколько важна твердая привязка к высокому.
Твердость небесных законов по-настоящему чувствует только тот, кому плевать на бульвары и разлагающий в кисель комфорт.
Видели ангелов? Они поджары и легки, едят скудно, из имущества - два крыла. Тело твердое, совершенное. В глазах - небо. Уста - изустная пытка человечьим душам. Произнесут слово и только задохнуться! Всего другого просто нет...
- Как же ты живешь, человек?
- Да, вот так! - В таверне "Седьмое небо" - Там ангелицы жару дают. Да и себя жарить, как хочется. - Классика!
- Небо! Скажи слово, да чтобы без Классики! Чтоб как ангел молвил и... не сглотнуть.
- Старость.
Мой дед
Я приехал в старый городок. Дом деда располагался в самой высокой части, и был виден издали из-за причудливой крыши. Мне распахнула дверь сгорбленная пожилая женщина и провела в кабинет. В кресле сидел прямой, статный старик. Сто четыре года я бы ему не дал, макушка восемьдесят пять. Глаза немного ввалились и казались огромными, лицо в сетке морщин, самые глубокие на переносице - две упрямые шрамообразные складки и очень упрямый подбородок. Над ним в сильный диссонанс насмешливые губы. Именно они оставили на лице необъяснимую привлекательность. Я всегда думал, что старость не умеет заставлять вглядываться в свои черты и не способна разжигать любопытство. Я ошибся. Здесь бы и ангел проиграл. Время способно проявлять в лицах, если не божью искру, то точно стихии прожитых эпох. А передо мной сидел человек, который застал минимум три.
Дед внимательно на меня смотрел и молчал. И я молчал. Молчали оба неприлично долго. Потом я скороговоркой тихо молвил:
- Она любила...
- И я любил, - потом кивнул на фотографию.
Мне пришлось подойти к письменному столу, там в потертой лётной форме глядел на меня - я... Я был копией своего молодого деда. Над фотографией, прямо на стене, в довольно богатой рамке висела миниатюра - посреди изумрудной зелени и каких-то цветущих кустов, задорно приподняв головку, стояла молоденькая девушка - моя бабушка. У нее дома было много собственных портретов и фотографий, все они были чуть высокомерны, чуть чопорны, везде она была с через чур победоносной красотой. А на миниатюре она была нежной и женственной - такой обворожительно беззащитной. Дед был черно-белым, а она цветной - сталь и чайная роза.
Я ухмыльнулся, вопросительно взглянул на старика, и он заговорил:
- Она оставила тебе письмо. Давно, я даже подзабыл сколько его храню. Это не первая ее смерть, о предыдущей знал я один. Она привезла письмо, потом умерла, ее реанимировали, и целую неделю она принадлежала только мне. Беззащитной и слабой она могла быть чьей-то. Когда ж была сильна, в ней просыпалась ускользающая Диана. Прочти.
Я развернул пожелтевший листок бумаги.
"...! Я хотела сказать, что "кровь - совсем особый сок", это единственная жидкость, которая не теряет любовь в поколениях. Тебе передаст письмо человек, которого я в тебе продолжила. Я любила. Можно многое скрывать. Нужно многое не бросать на потребу толпе, даже если это толпа любопытствующих домашних. Не всё в домашних тапках и халатах является семьей. Семья - это семя, это только то, что способно прорасти в виде идеального повторения чьей-то любви. Ты чертовски идеальное повторение моего грехопадения, полное генетическое совпадение. Даже темпераменты схожи и одинаково темнеют глаза, и слишком живые пальцы, и абсолютный слух. Сам увидишь и все поймешь.
В тебе и моя кровь, попробуй объяснить своему деду, что я все время была с ним. Он просто не понимал, что я несла ответственность за безбедное бессмертие его души. - Если дети - это плоды любви, то внуки - это ее душа, то идеальное, что вкладывается в действительное чувство. Мне так часто говорили - мы семья, вот родословная, - а там не было семьи. - Ничье семя не проросло! Не было идеального! - того духовного единства, которое красной нитью от деда к внуку, к правнукам. Повторов не было, ни черта не совпадало. Я любила, люблю, ты доказательство....______
Я не читал письмо вслух. Было понятно, что содержание дед знает наизусть. Я спросил:
- Можете сказать, почему так? Бабушка овдовела давно, брачный договор потерял силу, могли быть вместе.
- Могу, но я устал. Вот дневник, еще письма, но их совсем немного. Да, еще есть фотоальбом, ее фотографий там всего две, зато твоих полно и несколько фотографий дочери - твоей мамы. И еще..., не на все вопросы можно ответить. Ответы разные получаются в ретроспективе жизни. Что хорошо, что плохо не судят по желанию судить. Просто в конце жизни подводят итоги самому незабываемому и сильному. К этому времени хорошее и плохое может обнищать смыслами. Представляешь столетнему напомнили, как он ронял подростком Библию, чтобы лучше рассмотреть женские ножки.
Дед улыбнулся и прикрыл глаза...
Дневник
Нынче дневники тоже стали поводом для представлений. То, что личное и скрывается - всегда скандал! Всегда может быть представлено в форме открытого блюда с распластанным мясом, подливкой мед. - Для еды не годится, но мухи слетаются.
Дневники не анахронизм. Они были раньше на бумаге - летописью событий, возникающих смыслов, идей. Сейчас их количество превышает все разумные пределы, форма другая.
Я однажды видел дневник ангела - там бесконечным повтором две записи на все оставшиеся тысячелетия: Распяли Христа. Сняли с креста. Распяли Христа. Сняли с креста. Распяли Христа. Сняли с креста....................................................................................
Дневник моего деда оказался черновиком писем. Он переписывал письма набело, а черновые записи хранил в дневнике. Довольно многое было с пометкой "не отправлять".
Любые неотправленные письма - это всегда недосказанность в отношениях. Недосказанность держит сильнее откровенных привязок. Потому что божье откровение - это тоже недосказанность - некая идея, которую ты должен развить сам - через себя выразить слова Неба. Откровения недосказанного возникают как эманации любви через глаза, движения, сдержанные порывы, наклоны головы, еще через руки, вернее пальцы. Мимику легче научить сдержанности . А руки чаще крылья, оперение мозгу не подвластно. А дед был летчиком, т.е. крылатым. - Умной, управляемой стихией. И просто вырвал бабушку со всеми ее древними корнями из хрустальной бытовухи, разбил представления о должном и сделал своей.
_______
Из неотправленного. Три отрывка с большими временными промежутками
1
Начались бои. Эта война не просто страшна, она уродлива по своей идее. Я видел как мир нянчил этого идейного ребенка бережно и нежно. Не только Германия виновата, виноват любой, кто хотя бы слегка отделяет себя от людского тела. Никто видимо не задумывался, что все население земного шара - это тело человеческое. Европа в конечном итоге может стать всего лишь кожей ступней. Когда ороговеет - ее срежут. Там новые слои... Вы образчик европейской культуры - гордячка... Можно любоваться издали, можно присылать цветы, можно взять приступом, даже знаю как. Ничего из этого я не делал. Просто с почтой несколько месяцев назад пришла газета... Нет вы ее не выписываете, наверное кто-то перепутал адрес. Там фотография, среди других и я, довольно крупно. Статья - небольшая заметка, в конце адрес полевой почты. Девочки пишут, видимо клич был - поддерживать словом. И мне одна пишет, даже фото свое прислала - курносое личико в веснушках и платье в серую клеточку. Какая-то работница. Письма такие искренние, а временами проскальзывает сдержанный, высокий стиль. Я смотрю на конопатый носик и понимаю, что пишет и он, и клетчатое серое платье и зализанные под блеклый берет волосенки. Особенно мне понравились рассуждения о том, что писал Сенека о войне в своих "нравственных письмах...". Вот это - отпад!
- "Как победить человека, победившего врага? - Всё мое со мной - со мной справедливость, разумность, способность не считать благом то, что можно отнять...". А дальше приписка курносенькой в сереньком платье: "Я бы очень хотела, чтобы это внутреннее благородство осталось в Вас при любом стечении обстоятельств. Война всегда насилует нравственный стержень. Поэтому я шлю Вам не душевные строчки любви, а мощный дух человечности".
Боже, как хороша серая клетка Вашей лжи и моей смекалки. Лгите, чтобы жил...
2
Я люблю Вас... Признание звучит глупо, особенно если отправлено замужней женщине. Особенно если после ночи, проведенной в безумстве абсолютного греха. Грех же ненасытен. Смешно, но свои желания тела, я четко отделяю от Вашей свободы быть небожителем. Если бы той высоты, которую Вы дарите, не было, я сам в полной мере не состоялся бы. Оказалось, что ты, любимая, часть моего ищущего разума - моя божья идея. Поэтому такие черти в постели. Это чтобы задохнуться навсегда на земле и жить Небом. Навсегда во мне, просто знай.
3
Здравствуй. Да, именно хочу здоровья пожелать. Умерла моя_твоя дочь, оставила внука. Умер твой муж. И ты лишила меня возможности даже надеяться на случайные встречи. Что же это за траур такой, который схоронил вместе с телами совершенно живую и все еще жадную любовь. Зол ли я? - Нет, безразличен. Устал. Диана ускользнула... Знаешь есть такое выражение "прахом небо". - "Земля пухом, небо прахом" - у меня такое уже было. Я друзей хоронил на войне и ночью смотрел на небо. А там звезды, холод пронизывает до костей, а вдыхаю я тлен. Кто-то мне однажды сказал, что человеческий запах от молочного младенческого до запаха распада фиксирует небо. Так оно отбирает тех, в ком может быть святость. Там тогда от совокупности всех запахов конкретной жизни и смерти возникает легкий цветочный аромат. Если этот запах дарит ночь, то появился новый святой. А если небо тленом, значит давно война. Небо устало фиксировать запахи множества погибших и не ищет святости. Поэтому и запах тлена, от того что все прахом. Я просто написал, отправлять не буду. Это последнее
Точки не было, наверху стояла дата, а следующая запись появилась спустя 30 лет...
Я оставлю продолжение... Это понадобится внуку.
Я идиот. Так и не понял, что мое Небо - это всегда жасминовый сад и непостижимая высота. Я прочитал письмо, твое письмо, любимая, оставленное внуку. Правда спустя пять лет, как ты мне его отдала. Прости...
______
Нет смысла оставлять еще что-то из дневника. Жизнь человеческая банальна. Она жива только мыслью, еще эскизностью, еще тем, что не может быть осознанным до конца. А мертвым ее делают стереотипы и шаблоны.
Дед, устав ждать ускользающую Диану, женился на четверых малышах. Вряд ли можно было назвать его женой их мать. Разница в возрасте у них составляла 28 лет. Она была молодой, почти нищей вдовой, не очень привлекательной, совершенно посредственной. Можно было бы сказать, что брак был неравным. Но дети полностью сгладили довольно глупую ситуацию. Отцовство может быть Небом тоже. Крылатые умеют воспитывать птенцов.
При следующих встречах дед мне с гордостью рассказывал о каждом. Все они достигли высот, все четверо были талантливы. Было видно, что отец гордится ими, а они его уважают и искренне любят.
Я часто к нему приезжал. Каждый раз, как выкраивал время.
Только СТАРОСТЬ дает нам возможность взглянуть не на сценарий, а на смыслы жизни человеческой. В смыслах недосказанность, она не интерпретируется. Здесь просто - высокое не унизить, не подать на блюде. А вот любой сценарий может скатиться до дю'тамплятины на требу дня. Была бы интрига, желающие разжевать всегда найдутся.
Можно задать мне вопрос, мол, зачем примешал картинки с амбре мускуса и ванили, почему назвал написанное "Бульварный роман". Так если бы писал не я было так:
Неподалеку от бульвара Дю Тампль сохранился занятный особнячок. Говорят там совсем недавно умерла последняя представительница высокого титула. Любила она зажигать с офицерами и делала это виртуозно, несмотря на строгого мужа. Далее было бы до мурашек про совершенное мужское тело, ее страсть и хотелки. Потом описали бы ее ложь и ее расчетливость - как она обманывала одного, испортила жизнь второму и в пьяном угаре умерла к утру в компании двух мужиков. И в заключении была бы патриотическая нота - да, hren с ними, французами... Вообще необходимо помнить, что желательно все время ругать загнивающую Европу. Она должна наконец догнить, ее сменят новые слои арабоафриканского сообщества с безудержным размножением. А великая Россия будет думать, что левая рука самое главное в теле человечества.
Я спросил деда в одну из последних встреч:
- Скажи, если население земного шара - это тело человеческое, то какая страна является головой - разумом этого тела? - Никакая, причем здесь страна? Разум это сумма разумности от всеобщего духовного. Здесь нет национального, географического. Голова в норме упирается в Небо и живет законами Духа. Дух определяет смысловую наполненность душ. Вдумайся - "бездуховность" - духа нет в людских душах. А теперь подумай, что есть "бездушность" - это душа умерла. Дух витает, где хочет, но входит по зову души. Хотел спросить, где мать моих правнуков? - Нет у них мамки. С войны я их привел, мои птенцы. Мелкая - копия я, будто я делал. Дед улыбнулся и сказал:
-Дочка - это хорошо. Не зачерствеешь.
В один из дней он позвонил сам и попросил привезти правнуков. Это чистые черти, а не внуки, говорил он мне, сам весь день улыбался и было видно, что счастлив. Потом сказал:
- Знаешь, только сейчас я понял как ты мне важен. И не потому что в тебе мое продолжение. Эти чертенята доказательство неугасаемой сути человечности.
Уставшим он заснул и больше не проснулся.
Старость - дар небес, единственный противовес стремительно размножающейся пошлости.
Картинка, вернее скрин на злобу дня:
Бульварное чтиво распространяет свое виденье мира быстрее, чем мудрая речь стариков.
-