Тёмная гладь ночного неба была так прекрасна. В бесчисленном множестве звёзд можно было разглядеть почти любые образы земного мира. Вот — скорпион клацает клешнями. Вот — могучий кентавр целится из лука. Там, вдали, — змей, который норовит сползти с этой бесконечной чёрной простыни. И, кажется, нет ничего красивее небосвода.
— Не спите? — донёсся тихий голос Семёна — ямщика, и Константин Павлович тут же вернулся из мира грёз в мир реальный.
Мгновенно он ощутил всё неудобство телеги. Тёплая шкура стала натирать бока, а телега — подпрыгивать на каждом ухабе. В нос ударил тяжёлый конский дух, доносящийся от запряжённых лошадей. И звёзды сразу потускнели, стали едва видимы.
— Да что ж вы хотели-то? — отозвался Константин. — А если бы я спал? Разбудили бы ведь!
— Простите, хозяин. Я человек простой. Разбудил бы — извинился бы. Я и сам по ночам спать не люблю: самое тихое время — никто не потревожит, не отвлечёт. На небо смотрите? Да, оно чудесно.
Константин не ответил, лишь поморщился. Он не допускал мысли, что простой мужик может разглядеть хоть что-то в ночном небе. Тут нужна фантазия, а фантазия — удел людей искусства, интеллигенции. Её можно лишь развить, с ней нельзя родиться. Вот и ему в детстве читали не просто сказки, а повести о героическом средневековье: о временах Каролингов и Капетингов, о мамлюках, о захвате Царьграда турками (Константину, к слову, очень хотелось верить, что назвали его именно в честь этого великого города). И только благодаря этим историям он, как полагал, обрёл «третий глаз» — способность видеть невидимое.
Такой дар встречался редко. Попадались ему выдумщики — люди, которым не нужна реальность: они придумывали собственные миры и истории. Но это, по убеждению Константина, был не «третий глаз» и не та фантазия, которую воспевал истинный интеллигент. Настоящая фантазия — умение преобразовывать мир реальный, пропуская его через мир идей. Так рождаются картины, скульптуры, танцы, музыка… А удел выдумщиков — писать романы о несуществующих людях и событиях.
Да, Константин уважал литературу, но только ту, где автор стремится точно описать произошедшее, лишь приукрашая детали. Небылицы о неразделённой любви, семейных трагедиях и предательстве его не интересовали. Более того, казалось, авторы и сами вовсе не знали жизни, оттого их рассуждения о человеческих отношениях выглядели неумело, наивно, идеализированно. Почти вся литература в родительском доме Константина была посвящена тяготам влюблённости; он же был убеждён: в реальном мире неразделённая любовь редка и случается чаще всего в юности. Сам он женился в девятнадцать, а к тридцати годам уже растил шестерых детей. Его приятели остепенились примерно тогда же — и судьбы их сложились превосходно. Но разве об этом интересно читать?
— Никому… — шёпотом пробормотал Константин. Семён либо не услышал, либо сделал вид, что не расслышал. Впрочем, Константину было всё равно.
— Я видел пару ваших картин. Видел, как вы воспеваете нашу природу. Вы за этим здесь? За вдохновением?
Именитому художнику Константину Павловичу часто приходилось сталкиваться с толпой, охочей до чужой души. Это его раздражало, и он всеми силами отгораживался от презираемой им черни. Но сегодня обстоятельства вынудили воспользоваться услугами местного возницы: собственный накануне напился и не стоял на ногах. Художник приехал в эту глухую местность за вдохновением — в этом попутчик был прав. Однако у человека, прожившего всю жизнь среди глухих лесов, топких болот и бескрайних полей, глаз замыливается, даже «третий». По мнению художника, сельский житель видит в бору лишь опасность и смерть — как и в болотах. Удел крестьянина — любить открытое поле, где не рыщет хищник, а противника видно издали. Ещё со времён язычества лес и болото ассоциировались со злыми духами. Эти мотивы должны были лечь в основу нового триптиха Константина Павловича.
— Вы, вот, молчите, — позволил себе продолжить ямщик, — а я знаю, о чём думаете. О природе думаете, не иначе. Я ведь в город ездил — видел ваши картины. Но, честно, уж простите, хозяин, не понимаю их.
— Естественно, не понимаешь! — вырвалось у художника. — Твой удел — править клячей, а не искусство познавать! Вези и помалкивай! Совсем забыл, сколько я тебе дал и сколько ещё пообещал? Не тревожь меня до утра.
— Не хотел вас обидеть, хозяин. Вы правы. Я человек маленький, куда мне до вас. Но картины ваши… всё-таки, по мне, без души сделаны, уж простите.
— Да как ты смеешь… — прошипел он. Под ночь сил на перебранку не осталось.
— Но вы же посмели изобразить любимые нами поля, леса и луга какими-то враждебными. Теплоты нет в ваших работах. Не смогли вы нас, деревенских, понять. Так мне видится.
— Как и вы не смогли понять мои работы, — зачем-то продолжил спор Константин, всё ещё отказываясь смотреть на собеседника.
— Я, знаете, хозяин, сомневался в своих мыслях. Но сегодня, поглядев на вас, поняв ваш нрав, сразу смекнул, что значат эти картины. В них, по мне, показана ваша неприязнь к нашему брату. Вы в них будто вкладываете то, чего, мол, мужик не разглядит. Да только видно по самим картинам, что вы — городской. Лес у вас пуст: вы не замечаете тварей лесных, что снуют у вас перед носом. Косари на картинах вечно в работе — потому что поля вы приезжаете смотреть в самую страду. А поле красиво круглый год, каждый крестьянин знает. Ручейки у вас приметные да чистёхонькие, а я скажу: те, что на виду, по обычаю самые грязные. Настоящая родниковая вода из-под земли бьёт ключом — да вы этих ключей не пишете: с утра до ночи там простой люд ходит-бродит, мешает вам.
— Так к чему же ты сказал, что моих картин не понимаешь, если изъяны видишь?
— А не понимаю ровно потому, что не понимаю вас. Что вы находите в нашей природе? Вы её не чувствуете, а полжизни посвятили её изображению.
— Да с чего это я не понимаю?! — уже криком возразил аристократ, выпрямившись и вперив взгляд в спину ямщику.
— А так я это вижу, — спокойно парировал тот, не оглядываясь.
Константин разозлился, напыжился:
— А ну посмотри мне в глаза и скажи это! Приказываю. Иначе денег не получишь!
Семён оглянулся. Художник увидел в его глазах что-то поистине прекрасное — то самое, что он видел в ночном небе. Лицо же — простое, крестьянское: обветренное, грубое; борода лопатой. На вид — лет пятьдесят, а значит на деле — тридцать пять — сорок. И эта внешность никак не вязалась в сознании человека искусства с произнесённым. Прежде он и помыслить не мог, что воспримет критику всерьёз, но в одно мгновение захотел довериться, прислушаться. Вся русская душа была будто заключена в этом лице и словах — широкая, необъятная.
— Не понимаю вас, — сказал мужик, глядя в глаза. — Не понимаю.
Эта простая, прямая речь крестьянина вернула художника с небес на землю. Его переполняли противоречивые чувства. Лишь когда Семён отвернулся, Константин позволил себе тихо сказать:
— Вы в чём-то правы.
Больше они не разговаривали, а после той ночи никогда не виделись.
Но через три года, когда Семёну снова случилось быть в городе, он попал на выставку и по наитию понял: это картины его давнего попутчика. Только на них были уже не бездушные пейзажи, а ладно выписанные портреты, где всю глубину души можно было прочесть во взгляде. И на одной из картин — деревенский мужик с бородой лопатой, с обветренным лицом, в котором любой честный труженик мог узнать себя.
Семён узнал. И улыбнулся.