— Вот Зинка из третьего подъезда похвасталась — сын шубу подарил, — Галина Петровна листала журнал, сидя у нас на кухне, и я знала, что сейчас начнется, потому что каждый раз, когда она заходила в декабре, обязательно вспоминала про чью-то шубу, чьи-то золотые серьги, чей-то дорогой подарок.
— Красивая, наверное, — осторожно кивнула я, помешивая суп.
— Норковая. Тридцать тысяч, говорят. — Она посмотрела на меня. — Хотя какая разница, сколько стоит. Главное — внимание.
Я промолчала. Максим сидел в комнате, работал за компьютером. Свекровь допила чай:
— Ну, мне пора. Вы там подумайте насчет Нового года. Я ведь не требую ничего. Просто приятно, когда дети помнят.
Дверь закрылась. Я выдохнула.
Вечером Максим спросил:
— Мама опять про подарки?
— Угу. Про шубу соседки.
— Намекает?
— Не то слово. Прямо в лоб говорит.
Он потер переносицу:
— Лен, у нас нет таких денег.
— Знаю.
— Мы кредит за машину гасим. Ремонт в прошлом году доделали. Еле концы с концами.
— Знаю, Макс. Но она твоя мама. Ждёт подарка.
Он встал, подошёл к окну. За стеклом падал снег, город наряжался к празднику, витрины светились огнями, и я подумала — для всех Новый год радость, а для нас в этом году он превратился в кошмар, потому что свекровь решила, что мы обязаны ей дорогой подарок.
Галина Петровна приходила каждые три дня. Каждый раз с новой историей — то подруга шаль кашемировую получила, то коллега золотой браслет. Я слушала, кивала, наливала чай, и внутри всё сжималось от напряжения, потому что понимала — она ждёт, что мы тоже что-то подарим, причём не просто подарим, а удивим, порадуем, докажем, что цените.
Максим злился:
— Почему она так себя ведёт? Раньше была нормальной.
— Не знаю. Может, возраст. Хочет внимания.
— Но не так же. Не через шантаж.
— Это не шантаж. Просто... намёки.
— Грубые намёки.
Я начала откладывать. С зарплаты, с подработки. Отказывала себе в обедах, ходила пешком вместо метро, не покупала новые сапоги, хотя старые промокали. Копила. К двадцатому декабря набралось двадцать тысяч. Мало для норковой шубы, но хватит на что-то приличное.
Максим сказал:
— Лен, ты чего? Зачем тратить последние деньги?
— Это твоя мама.
— Но она не нищая. У неё пенсия приличная, квартира сдаётся. Зачем ей наши деньги?
— Дело не в деньгах. Дело в том, что она хочет чувствовать себя важной.
— За наш счёт?
Я не ответила.
Тридцатого декабря мы поехали выбирать подарок. В магазине было душно, пахло кожей и духами. Продавщица показывала модели, я смотрела на ценники и понимала — даже двадцати тысяч не хватит на приличную шубу. Максим стоял рядом, мрачный.
— Может, возьмём палантин? — предложила я. — Или сумку?
— Она хотела шубу.
— Но у нас нет денег на шубу.
— Тогда зачем мы сюда пришли?
Мы вышли из магазина ни с чем. Сели в машину. Молчали.
— Давай купим сертификат, — сказал Максим. — В магазин. Пусть сама выбирает.
— На двадцать тысяч?
— Ну да.
— Она обидится. Скажет, что мы отделались формально.
— А что ты предлагаешь?
Я не знала.
В итоге купили шубу в кредит. Ещё десять тысяч взяли в долг, добавили свои двадцать, нашли приличную модель за тридцать. Продавщица упаковала в красивую коробку с лентой. Я смотрела на эту коробку и чувствовала не радость, а опустошение, потому что мы только-только расплатились с одним кредитом, а тут влезли в новый, и всё ради того, чтобы Галина Петровна не обиделась и не рассказывала соседям, что сын с невесткой жадные.
Максим молчал всю дорогу домой.
Тридцать первого вечером мы приехали к свекрови. Она накрыла стол, всё блестело, пахло мандаринами и оливье. Мы сели, поели, поболтали. В полночь Максим достал коробку:
— Мам, это тебе.
Галина Петровна улыбнулась, взяла коробку. Развязала ленту. Открыла. Увидела шубу.
И вдруг заплакала.
Не от радости. Я сразу поняла — не от радости.
— Мам, что такое? — растерялся Максим.
Она закрыла коробку, отодвинула её:
— Зачем?
— Как зачем? Ты же хотела.
— Я не хотела шубу.
— Но ты всё время намекала...
— Я не намекала на шубу! — Она вытерла слёзы. — Я хотела, чтобы вы просто время со мной провели. Чтобы пришли, посидели, поговорили. А вы всё время заняты, всё некогда. Я рассказывала про соседкину шубу не потому, что сама хочу, а потому, что не знала, о чём ещё с вами говорить, чтобы вы хоть заглянули!
Мы сидели в тишине. За окном взрывались салюты, играла музыка, а на столе стояла нетронутая коробка с шубой, и Галина Петровна плакала, а я чувствовала, как внутри что-то переворачивается, потому что мы думали совсем о другом, готовились к другому, влезли в кредит, а оказалось, что всё это было не нужно.
— Мам, прости, — тихо сказал Максим. — Я не понял.
— Я сама виновата, — Галина Петровна вытерла глаза платком. — Не умею нормально говорить. Вот и выкручивалась, рассказывала про чужие подарки, думала, вы поймёте, что мне одиноко, что хочу вас видеть чаще.
— Но почему не сказала прямо?
— Стыдно. Звучит как будто я навязываюсь. — Она посмотрела на коробку. — И потом вы купили эту шубу. Я вижу по вашим лицам — влезли в долги. Правда?
Максим кивнул.
— Зачем? — Она взяла его руку. — Мне не нужна шуба. Мне нужны вы. Живые, рядом, не в долгах.
Я встала, подошла к окну. Город был в огнях, снег падал крупными хлопьями, и я думала о том, как странно всё устроено — мы недели мучились, откладывали деньги, влезли в кредит, а Галина Петровна просто хотела, чтобы мы приезжали чаще, чтобы не только на праздники, чтобы звонили, спрашивали, как дела, сидели на кухне за чаем и болтали ни о чём.
— Раиса Петровна, — сказала я, обернувшись. — А можно мы вернём шубу? И будем просто приезжать к вам каждую неделю? На ужин, например. Или просто так.
Она посмотрела на меня:
— Правда приедете?
— Правда.
— Каждую неделю?
— По воскресеньям. Обещаем.
Галина Петровна снова заплакала, но теперь улыбаясь:
— Вот это подарок. Лучше любой шубы.
Мы вернули шубу второго января. Магазин принял без проблем — праздничный обмен, бывает. Деньги вернули, кредит закрыли, я выдохнула.
С того воскресенья мы действительно стали приезжать к Галине Петровне каждую неделю. Сначала по привычке — из чувства долга. Потом втянулись. Свекровь готовила, мы приносили пироги, сидели на кухне, говорили обо всём — о работе, о соседях, о ерунде. Она рассказывала истории из молодости, показывала старые фотографии, смеялась.
Однажды, когда мы сидели втроём за чаем, она сказала:
— Знаете, я всю жизнь думала, что счастье — это когда есть деньги, дорогие вещи. А оказалось, что счастье — это когда есть с кем воскресенье провести.
Максим обнял её:
— Прости, что не понимал раньше.
— Да ладно. Я сама не говорила. Мы все учимся.
Прошло три месяца. Галина Петровна купила себе шубу сама — на распродаже, недорогую, но тёплую. Говорит, что ей не нужна норка, хватит и этой. А по воскресеньям ждёт нас, готовит блины, печёт пирожки, достаёт семейные альбомы.
На днях она призналась:
— Я тогда, в декабре, просто боялась, что вы совсем про меня забудете. Работа, заботы, дела. Вот и придумала эти намёки на подарки. Думала, если буду напоминать о себе через разговоры про шубы, вы хоть так запомните, что я есть.
— Мам, как мы можем про тебя забыть?
— Легко. Я соседку свою вижу — сын раз в полгода заезжает. Боялась, что и у меня так будет.
— Не будет, — сказала я. — Теперь мы знаем, что главное — не подарки, а время.
— Вот именно. — Она налила чай. — Хотя я вас тогда здорово напугала, правда?
Мы засмеялись.
Понимаете, к чему это всё привело? Галина Петровна перестала намекать на подарки, а мы перестали бояться праздников, потому что теперь дарим то, что можем, а главное — проводим время вместе, и это оказалось важнее любых шуб и браслетов, хотя поначалу мы вообще не понимали, что происходит, думали, что свекровь просто жадная и требовательная, а она оказалась просто одинокой и не умела попросить о том, что ей действительно нужно.
Соседка Галины Петровны, тётя Зина, та самая с норковой шубой, услышав про нашу историю, фыркнула: "Ну и странная твоя Галя, шубу отказалась брать, молодёжь совсем с ума сошла", а коллега Максима на работе, узнав, что мы вернули подарок, покрутил пальцем у виска: "Бабе шубу купили, а она в слёзы, вот бабы". Подруга Галины Петровны, Людмила Семёновна, наоборот, сказала: "Умница ты, Галь, что объяснила им наконец, чего хочешь, а то они бы всю жизнь думали, что ты меркантильная", а мама Максима, его родная мама (Галина Петровна — это мать его отца, она воспитывала Макса после развода родителей), позвонила и тихо поблагодарила: "Спасибо, что не бросаете её, я знаю, она бывает трудной, но она хороший человек".