Всех прохожих зазывает в гости хлебосольный хозяин Кузьма Федорович: рюмочку опрокинуть, рыбного пирожка испробовать, единственно гражданочку Лидию Балабаеву, будто не заметил, хотя долгонько она тянулась мимо гулянки по дороге, и затем еще не раз и не два оглядывалась - так ей нельзя.
По молодости лет младшая дочь старой Балабаихи Лидка была исключительно красива собою, да и ныне, хотя цвет лица имеет серовато-багровый, черты все еще хранят удивительную правильность, силу и даже известное благородство, в целом выглядя скорее привлекательным, нежели отталкивающим, несмотря на тяжелую печать запущенного алкоголизма. Красота, стать, решительность, мужской ум плюс педагогический техникум привели по молодости Лидку на комсомольскую работу, где она развернулась организаторским талантом на субботниках, демонстрациях, яркими выступлениями на собраниях, заряжала массы на инициативы и соцсоревнование, непримиримо громила мещан и приспособленцев, даже в газетах со статьями выступала.
Двинули ее из школы вверх на работу партийную, и там она не спасовала, наравне с мужчинами вела дела, наравне участвовала в мероприятиях, в том числе и с выпивоном. Надо сказать, после войны выпивон в партийных кабинетах происходил как на фронте - каждый вечер, Лидка и не заметила, как спилась за несколько лет на работе под чистую, и утром бежала на службу, испытывая неимоверную тягу, почти радость, предчувствуя и вожделея вечерний фуршет. Выходные были тягостны, как похмелье, если проходили без застолья.
Она вышла в тираж тридцати пяти лет от роду, после небольшого скандала ее немедленно вышибли отовсюду, без всяких разговоров, и сейчас она уже почти десять лет нигде не работала, выпивая на крошечную пенсию матери, бабки Балабаихи, продуктами помогал сын Иван, который до последнего времени жил с ними дома, но недавно женился и перешел квартировать к тестю, тут же на квартале. Сын тоже был красив, характер имел не яркий и не взрывной, но спокойный и выдержанный, после окончания Политехнического института работал начальником участка на заводе, звезд с неба не хватал, водку не потреблял, с детства имея перед глазами ужасающий пример.
В доме тестя Бориса Давыдовича как раз шумел праздничный молодежный выходной. К дочери Римме пришли подруги и друзья, посидев за столом в квартире на втором этаже, они сошли вниз, в маленький крытый дворик с бетонированным полом, где устроили танцы под проигрыватель. Внутри дворика темно и узко, свет попадает лишь через маленькую калиточку, но молодежь была довольна, выскакивая на улицу курить.
Из темноты доносилось с пластинки: "Жил да был черный кот за углом...". Сейчас несколько человек стояли на улице, среди них Иван - держа за руку сильно беременную Римму, которая от души смеялась, указывая на сидящего неподалеку настоящего черного кота, пришедшего послушать песенку про себя. Заметив идущую по улице свекровь Лидку, Римма перестала смеяться, быстренько, под руки увела всех в темноту дворика, калитка за ними закрылась.
- Прячутся, - усмехнулась Лидка подходя к дому, подняв лицо к окнам второго этажа, крикнула громко: - Иван, выйди!
Сын дружил с Риммой давно, потом, невесть с чего, они рассорились и расстались, хотя сделать это им было трудно: оба работали на одном заводе, только Римма не в цехе, а в конструкторском бюро. Далее вдруг у Риммы возник живот. Иван, как честный человек, предложил жениться, Римма согласилась, категорически отказавшись жить у Балабаевых в их маленьких двух игрушечных комнатках, напоминавших ей собачьи конурки, пришлось мужу перебираться в семью жены. Недалеко, метров полста от силы, но Лидка при отъезде вспылила и наговорила сыну много неприятного, после чего они перестали здороваться даже на улице.
Сейчас Лидка хотела помириться, ей не хватало на бутылку всего несколько монет, у магазина остались ждать товарищи, она мечтала о христианском прощении и сына и невестки: живите, где вам лучше, да ради бога... заодно надеялась попросить у них немного денег, чтобы отпраздновать их хорошую, счастливую будущую жизнь. Но дверь перед ней закрылась. Вот как. И видеть не хотят. И знаться не желают.
Услышав голос матери, без сомнения пьяной, Иван хотел было выйти на улицу, но Римма прижалась к боку животом: - Не ходи, покричит, да уйдет. А так скандал опять будет на весь квартал. Лучше потом домой сходишь и там переговоришь.
Однако Лидка уходить не собиралась.
- Что, сынок, спрятался от мамки у тещи под юбкой? И дверь на крючок закрыли, праздник у вас? Мама-то плохая, пьяная стоит под окнами, выгляни, посмотри. Все равно все люди добрые смотрят, и ты посмотри. Видано ли дело, мать на улице держать, в дом не пускать? Хорошо лето сёдни, а как зима наступит? Заморозишь, чтобы не было мамки на свете, пьяни такой?
Форточка на втором этаже раскрылась.
- Мама, ну зачем вы так?
- Жива еще, дышу, вот и пришла проведать сына, узнать, отчего ушел, бросил мать с бабкой на произвол судьбины. Закрылся от меня со свои семейством, тестем с тещей, женой да гостями.
Пьете, гуляете, танцы танцуете, весело вам нынче - вот и мать не нужна, так ведь, сынок? Запойная у тебя, Ваня, мамаша, совсем запойная стала. А кто довел меня до жизни такой?
Схватив горсть земли, Лидка бросила со всего маху в форточку, сухой песок высоко не взлетел, вернулся обратно, запорошив ей глаза. - Ты! - крикнула она зло, - да папочка твой преподобный, чтобы ему пусто было! Через тебя мстит. На весь же город смех: ушел сын к жене жить через дорогу от родительского дома. Бросил мать с бабкой подыхать одних.
- Пойду, отведу ее домой.
- Не ходи. Опять тебе лицо расцарапает, а завтра на работу. Что на заводе подумают? Обожди немного, прокричится и уйдет. Пойдем вниз к гостям.
Они спустились к веселящимся друзьям, сделали музыку громче, чтобы снаружи не доносились вопли пьяной матери Ивана, обнялись и стали танцевать. А все одно - слышно. Дойдя до точки кипения, Лидка сбегала домой, взяла кисть на длинной палке, которой белили комнаты, обмакнула в остатки извести, вернулась и давай хлестать окна той кистью. Иван выскочил на улицу ее утихомиривать, однако у него это плохо получилось - и сына Лидка отходила кистью, аж не узнать стало инженера.
Боевая женщина, и в организационном плане сильна и по физической работе никому не уступит первенства. Пока шло уличное избиение, теща вызвала по телефону милицию, пьяную Лидку запихнули в зарешеченный газик да увезли, а тесть Борис Давыдович понесся скорее с ведрами на колонку: согласитесь, отмывать известь с окон непросто, много воды требуется.
Риммины гости быстро разбежались в разные стороны, но на другом квартале все собрались на одной остановке трамвайной, и вот, стояли, молчали, обсуждать произошедшее казалось неприличным, пока трамвай их не забрал, и не увез в асфальтированный центр города, в многоэтажные дома. Пошел Иван в милицию, вызволять мать. Долго просил, до самой ночи, отдали ему родительницу, взяв штраф за хранение.
Однако на том дело не закончилось.
Ночью Лидка снова где-то выпила, пришла к дому, принеся с собой палку и принялась громко вопить, обзывая всех продажными людьми, за то, что мать родную упекут в тюрьму, а уж в милицию на пятнадцать суток - просто запросто. О такого шума квартальное население проснулось, пришлось сыну опять выйти, подставить голову под палку. Получив свое, отвел мать опять домой, ночевать не вернулся, остался охранять, чтобы снова не пришла воевать.
С того дня ситуация стала повторяться почти каждую неделю, как не уговаривали люди Ивана не забирать мать из милиции, он каждый раз ходил, просил, платил и ему отдавали: "Меня потом совесть замучит, - говорил соседям, - если мать в милиции сидеть будет из-за меня".
Впоследствии все-таки определили Лидку на пятнадцать суток. Уже все допустимые нарушения превзошла. "Пусть, посидит, - советовали знающие жизнь соседи теще и тестю Борису Давыдовичу, - может, одумается, авось дурь с нее и сойдет". Однако воительницу милиция не устрашила.
"А пусть хоть в тюрьму садят и расстрел дают, я им все равно скажу, кто они такие есть, - кричала она, обретя свободу после двухнедельного позора. - Пусть судят, пусть!"
Но уж садить родную мать-пьяницу в тюрьму совсем невозможно. Римма даже на работе в своем проектном бюро ходила, прикрыв растущий живот ладошкой, словно боялась, что откуда невесть сейчас объявится свекровка, палкой расхлещет большие производственные окна и накинется на нее. Иван меланхолично улыбался, поведение его оставалась ровным и спокойным, он будто постоянно пребывал в глубокой задумчивости, все время, что бы не делал, где бы не находился, думал об одном: что предпринять? Потом, видно, придумал.
Произошло это тихо, незаметно. Как бы постфактум. Ремонтировал как-то в гараже автомобиль тестя, и, надышавшись выхлопных газов, умер. Похоронили его скоро, без процессий, даже музыку не заказали, и тело не привезли из больничного морга на дом, видно договориться не смогли: куда, к какому дому подвезти прощаться, балабаевскому или тещиному. Сразу на кладбище отправили.
После этого Лидка слегка утихомирилась. Пить, конечно, не перестала, но без скандалов. Время подошло - родилась у Риммы дочка, хорошенькая такая, кудрявенькая, прямо ангелочек на квартале объявился. И тоже без проблем обошлось, даже когда девочка на улице играла, под присмотром Фани, разумеется, пьяница к ней ни разу не подошла, так, издали посмотрит, и уйдет.
Потом Римма вышла замуж и переехала с девочкой жить из родительского дома к новому мужу в центр города, но Лидка так и осталась спокойной, запойной алкоголичкой, ни с кем не ругавшейся, тихой.
Так что, можно сказать, Иван придумал верный способ исправить мать, дабы она более не причиняла никому жизненного расстройства.
Теща Фаня куда как сильнее переживала: "Все ведь имелось в достатке: комнату отдельную им выделили, самую большую, самую светлую с новой обстановкой, что только не пожелаешь - пожалуйста, и еда и мебель и одежда, машина легковая - в вашем распоряжении, работа у него хорошая, в цеху очень ценили, жена Римма наша - красавица, что еще человеку не хватало - не знаю. С чего, извините, травиться? Вот вы говорите, что отдали мы ее замуж за Ивана только из-за большого живота, а так бы ни за что... да знаю, знаю, я ваши разговоры... только неправда это, по любви все случилась, по любви".
- Одни несчастья от той любви, - примирительно высказалась Нюра, - не зря в народе говорят: " В мае жениться - всю жизнь маяться". Вон, мой-то Николай...