Кто остался?
Знаете что? Никто не предупреждает тебя о самом болезненном. Не про раздел квартиры говорю — хрен с ней, с квартирой. И не про машину, которую мы покупали вместе пять лет назад (она досталась Марине, кстати, хотя водить-то толком не умеет).
Речь про друзей.
Ведь они тоже делятся. Как наследство какое-то поганое.
Сидишь после развода в своей новой однушке, стены голые, мебель случайная, купленная второпях в «Икее»,, и понимаешь: половина твоей жизни испарилась. Не только Маринка со своими утренними песнями под душем и привычкой оставлять чашки где попало. Исчезли Петька с Олькой. Коля и Света. Даже Димон, который вроде как мой друг еще со студенчества был.
—Понимаешь, Сань,, говорит мне Димон по телефону (последний раз, как оказалось),, мы с Настькой как-то... ну, неудобно как то. Марина же наша подруга тоже.
Наша.
Вот это словечко, «наша», оно теперь режет хуже ножа.
А знаете, кто остался?
Серёга-алкаш. Да-да, тот самый, которого Маринка терпеть не могла. «Опять твой придурок приперся!» — кричала она, когда он звонил в дверь в два ночи, пьяный в стельку и со слезами на глазах. Теперь вот этот «придурок» единственный, кто не задаёт дурацких вопросов типа «как дела с Мариной?» и не делает виноватое лицо при встрече.
Серёга появляется у меня каждые выходные. Приносит пиво (иногда водку), садится на мой убогий диванчик и молчит. Или рассказывает про работу — он слесарь на заводе, руки вечно в масле, но золотые, что называется. Может любую хрень починить.
— Полочку повешу, — говорит он, оглядывая пустые стены. — И картину какую-нибудь. А то у тебя тут, как в морге.
Валька из соседнего подъезда тоже осталась. Смешная такая тётка лет пятидесяти, работает в библиотеке, читает запоем детективы. Мы раньше здоровались только — она с Мариной особо не общалась, считала её «легкомысленной особой». Теперь Валька частенько заглядывает с пирожками или борщом.
— Мужик не должен питаться одними пельменями, — заявляет она категорично, ставя кастрюлю на мою плиту. — Это же издевательство над организмом!
А ещё остался Мурзик. Кот соседский, рыжий и наглый до безобразия. Раньше он изредка заходил к нам — Маринка его прикармливала, но без фанатизма. Теперь этот хитрец понял: тут живёт одинокий мужик, который готов делиться едой в обмен на компанию. Мурзик освоился настолько, что спит на моей кровати и встречает с работы, как собака верная.
Странно всё это... Те, кого считал близкими, растворились, будто их и не было. Исчезли семейные ужины, совместные поездки на дачи, новогодние корпоративы вчетвером-вшестером. Все эти люди выбрали сторону. Или просто решили не выбирать никого — что, наверное, ещё хуже.
Зато появились новые. Неожиданные.
Скажем, Женька из спортзала. Мы раньше только кивали друг другу, а теперь ходим иногда в бар после тренировки. Оказалось, у него тоже такая же ситуация случилась. Не говорим об этом прямо — зачем? Просто пьём пиво и обсуждаем футбол или новости всякие.
Или тётя Зина из магазина на первом этаже. Пожилая женщина, всю жизнь проработала продавцом. Когда я покупаю хлеб и молоко (теперь хожу за продуктами каждый день — привык), она всегда спрашивает, как дела, и рассказывает про своих внуков. По-человечески интересуется.
Смешно: раньше я считал таких людей случайными. Фоном жизни какой-то. А они оказались... настоящими. Без задней мысли, без расчёта, без этой противной осторожности в глазах.
Серёга вчера принёс отвёртку и повесил-таки полку в прихожей.
— Теперь порядок, — сказал он, отступив полюбоваться результатом. — А картину найдём. У меня мамка художница была — остались работы. Одну дам.
Мы выпили за новую полку. За новую жизнь. За тех, кто остался.
Знаете, что я понял? разрыв брака — это не конец. Это ещё и начало. Шанс узнать, кто твои люди на самом деле. Без всякой мишуры и социальных условностей.
Мурзик мурлыкает на подоконнике. Валька стучится в дверь — наверняка опять с едой. Серёга сегодня обещал зайти с дрелью — будем карнизы вешать.
Квартира постепенно становится домом. Новым домом. С новыми людьми рядом.
И знаете что самое удивительное? Я даже благодарен теперь тем, кто ушёл. Они освободили место для настоящих.
Для тех, кто остался.