Алина открыла глаза и поняла, что снова проспала до полудня. Тело было тяжёлым, как налитое свинцом. Голова гудела от таблеток. Из кухни доносился голос Галины:
— Максим, сколько можно? Она опять до обеда спит, как будто работала всю ночь.
Девушка закрыла глаза. Началось. Каждое утро, вернее, каждый день начинался с этого. Свекровь не понимала, не хотела понимать. Для неё депрессия была выдумкой для лентяев.
— Мам, она больна. Врач прописал лечение.
— Больна, больна. В моё время болели по-настоящему — с температурой, кашлем. А это что? Лежит целыми днями, жалуется на жизнь. Работать надо, вот что.
Алина встала, накинула халат. В зеркале смотрела незнакомая женщина с тёмными кругами под глазами и растрёпанными волосами. Полгода назад она была отличницей магистратуры, участвовала в конференциях, строила планы. Сейчас с трудом могла дойти до кухни.
Галина стояла у плиты и жарила котлеты. Повернулась, окинула невестку оценивающим взглядом:
— Наконец-то проснулась. Я уже и позавтракала, и на работу сходила, и пришла обратно. А ты только встала.
— Доброе утро, Галина Петровна.
— Какое утро? Уже два часа дня.
Алина налила себе воды, достала из шкафчика таблетки, которые врач выписал месяц назад. Эффект ещё не наступил, доктор предупреждал, что нужно подождать.
— Опять эту отраву пьёшь? — свекровь поджала губы. — Я тебе говорила, это всё химия. Печень посадишь.
— Это лечение.
— Лечение от чего? От лени? Вот я в твои годы троих детей поднимала, на заводе вкалывала, и никакой депрессии не было.
— У вас не было. А мне повезло меньше.
Максим вышел из комнаты, где работал за компьютером. Обнял жену:
— Как ты?
— Нормально.
— Пойдёшь сегодня к врачу?
— Да.
Галина фыркнула:
— Врач. Нашли врача. Таблетки выписывать любой может. А попробовал бы он сказать правду — «девочка, вставай и работай, тогда всё пройдёт».
— Мам, хватит, — Максим повысил голос. — Мы уже сто раз обсуждали.
— Обсуждали, обсуждали. А толку? Вы оба дома сидите, денег не приносите. Я одна вкалываю.
— Я диссертацию пишу.
— Диссертацию он пишет. За компьютером всё время сидишь, игрушки, небось, гоняешь.
— Мама, это научная работа.
— Научная. Вон соседский Петя в такси работает, тысяч сто в месяц зарабатывает. А ты наукой занимаешься бесплатно.
Алина вышла из кухни. Эти разговоры повторялись каждый день. Свекровь не понимала, что диссертация — это работа. Не понимала, что депрессия — это болезнь. Для неё существовал только физический труд и деньги на карточке.
Девушка легла на диван в комнате. Тело отказывалось двигаться. Голова была пустая. Мысли текли медленно и вязко, как патока. Надо было готовиться к сессии после академического отпуска, но открыть учебники казалось непосильной задачей.
Через час Галина заглянула в комнату:
— Алина, помой посуду хоть. Я весь день на ногах, а ты лежишь.
— Сейчас помою.
— Сейчас, сейчас. Уже неделю говоришь.
Женщина встала, пошла на кухню. Посуды было много — долго копилась. Руки дрожали, когда она открывала воду. Паническая атака подкрадывалась незаметно. Сердце забилось быстрее, воздуха не хватало.
— Максим, — позвала она тихо.
Муж прибежал, обнял, усадил на стул:
— Дыши. Медленно. Вдох, выдох.
Галина стояла в дверях с возмущённым лицом:
— Что это за театр? Посуду помыть не можешь, зато истерики закатывать — пожалуйста.
— Мам, у неё паническая атака.
— Паническая атака. Новое слово выучил. Раньше это называлось капризами.
Алина дышала, считала про себя. Один, два, три, четыре. Приступ постепенно отпускал. Максим гладил её по спине, шептал что-то успокаивающее. Свекровь ушла, громко хлопнув дверью.
Вечером за ужином Галина снова начала:
— Я тут подумала. Может, тебе, Алина, устроиться куда-нибудь? Ну хоть в магазин кассиром. Деньги будут, польза, да и депрессия пройдёт.
— Я не могу работать.
— Почему не можешь? Руки-ноги есть, голова на месте.
— Врач сказал, что сейчас надо восстанавливаться.
— Врач, врач. Ты на него молишься. А я вот думаю, может, он неправильно лечит? Может, тебе просто взять себя в руки надо?
Максим отложил вилку:
— Мама, депрессия — это болезнь. Химический дисбаланс в мозге. Взять себя в руки при депрессии — то же самое, что при переломе встать и пойти.
— Умный какой. Вычитал где-то и повторяешь. А я вот думаю по-другому. Человек себя распустит, вот ему и плохо.
— Я себя не распускала, — Алина почувствовала, как подступают слёзы. — Я училась на отлично, работала, занималась спортом. И вдруг в один день не смогла встать с кровати. Думаете, я хотела такой стать?
— Не хотела, но стала. Потому что позволила себе расслабиться.
Девушка встала из-за стола и ушла в комнату. Заплакала, уткнувшись в подушку. Максим пришёл следом, обнял:
— Не слушай её. Она не понимает.
— Я больше не могу. Каждый день одно и то же. Я чувствую себя паразитом.
— Ты не паразит. Ты больна и лечишься.
— Для неё это одно и то же.
Следующие дни были похожи один на другой. Галина не упускала случая напомнить о своей жертвенности. О том, как она тянет всю семью на себе. О том, что молодёжь нынче избалованная и слабая.
— Вот я в девяностые годы выжила без всяких психологов. Хлеба не было, зарплату не платили, а я вставала и шла. И ничего, живая.
— Рада за вас, — Алина научилась отвечать коротко.
— Не радуйся, а бери пример.
Однажды Алина попыталась помочь — полила цветы на подоконнике, протёрла пыль. Свекровь вернулась с работы и сразу заметила:
— О, королева соизволила. Пыль протёрла. Медаль дать?
— Я хотела помочь.
— Помочь. Пять минут убиралась и хочешь похвалы. А я каждый день убираюсь, и никто спасибо не говорит.
Максим пытался защищать жену, но разрывался между двумя женщинами. Мать обвиняла его в том, что он под каблуком. Жена молча страдала и замыкалась ещё больше.
Кульминация наступила в четверг. Алина с Максимом уехали на приём к психотерапевту. Вернулись через три часа. Квартира была непривычно чистой. Галина мыла полы в их комнате.
— Мама, что ты делаешь?
— Убираюсь. У вас тут как в свинарнике было.
Алина прошла в комнату, открыла тумбочку. Пусто. Таблеток не было.
— Где мои лекарства?
— Выбросила, — свекровь выпрямилась. — Эту отраву. Решила помочь тебе наконец-то. Хватит «травиться» химией.
— Вы что сделали? — голос девушки дрожал.
— То, что должна была сделать давно. Это же яд. Ты подсела на них, как зависимая.
— Их нельзя резко бросать. Может быть синдром отмены.
— Синдром отмены. Ещё одно модное слово. Ничего с тобой не будет. Пару дней потрясёт, и всё пройдёт.
Максим побледнел:
— Мам, ты понимаешь, что наделала? Это опасно. Ей нужно принимать их по схеме.
— Схеме. Вы все с ума посходили с вашими схемами. Надо работать, а не таблетки жрать.
Алина стояла и смотрела на свекровь. Внутри медленно разгоралась ярость. Не просто обида, а настоящая злость. Эта женщина распоряжалась её жизнью, её здоровьем, её лечением. Считала себя вправе выбрасывать чужие вещи, вмешиваться в чужую болезнь.
— Всё, — сказала она тихо. — Я уезжаю.
— Куда? — Максим схватил её за руку.
— К родителям. Собираю вещи и еду к родителям.
Галина фыркнула:
— Вот и правильно. К маме под крылышко. Там тебя пожалеют, погладят по головке. Вырастет ещё один тунеядец.
Девушка начала складывать вещи в сумку. Руки тряслись, но решение было твёрдым. Ещё один день в этой квартире — и она сорвётся окончательно. Свекровь не просто не понимала депрессию. Она активно мешала лечению.
— Алина, подожди, — Максим встал между ней и сумкой. — Давай поговорим.
— Не с кем говорить. Твоя мать только что выбросила мои лекарства. Понимаешь? Выбросила. Как мусор.
— Я сейчас схожу в аптеку, куплю новые.
— Дело не в аптеке. Дело в том, что я здесь чужая. Больная и ненужная.
Галина стояла в дверях с видом оскорблённой добродетели:
— Вот так всегда. Стараешься для людей, помогаешь, а тебя же и обвиняют.
— Мама, замолчи, — Максим повернулся к ней. — Ты перешла все границы. Это не твоё дело — выбрасывать чужие лекарства.
— Не моё? Это мой дом. Моя квартира. И я решаю, что здесь происходит.
— Твоя квартира, но не твоя жизнь. Не твоё здоровье. Алина больна, ей нужно лечение, а ты саботируешь его.
— Саботирую. Учёный нашёлся. Я спасаю вас от шарлатанов.
Максим сел на кровать, закрыл лицо руками:
— Мам, ты не веришь в депрессию. Хорошо. Это твоё право. Но ты не имеешь права вмешиваться в чужое лечение. Ты не врач.
— А врачи эти что понимают? Сидят в кабинетах, рецепты строчат. Я жизнь прожила, я знаю, как надо.
Алина закрыла сумку. Достала телефон, набрала номер отца:
— Папа, приезжай за мной, пожалуйста.
Галина всполошилась:
— Что ты делаешь? Максим, останови её.
Муж поднял голову:
— Не остановлю. Она права. Нам надо уезжать. Даже если это будет комната в общежитии. Даже если придётся голодать. Но здесь она не выздоровеет никогда.
— Максимка, ты что говоришь? Я же мать. Я же добра хочу.
— Ты хочешь, чтобы было по-твоему. Это не добро, мам. Это контроль. Ты не уважаешь ни мою работу, ни болезнь моей жены. Для тебя мы оба бездельники и тунеядцы.
Свекровь опустилась на стул. Впервые за все месяцы на её лице читалась растерянность. Сын никогда не говорил с ней таким тоном. Всегда был послушным, соглашался, терпел. А сейчас смотрел на неё холодно и отстранённо.
— Ты же понимаешь, что без меня вы пропадёте?
— Может быть. Но хотя бы попробуем. Лучше пропасть, чем слушать каждый день, какие мы ничтожества.
Отец Алины приехал через час. Загрузил вещи дочери в машину. Галина стояла на балконе и смотрела, как они уезжают. Максим собирал свои вещи. Тоже молча, методично.
— Ты правда уедешь? — спросила мать тихо.
— Да. Найду комнату, хоть на окраине. Будем с Алиной жить отдельно.
— Из-за неё ты бросаешь мать?
— Из-за того, что ты не слышишь меня. Не веришь мне. Считаешь мою жену симулянткой, а мою работу — игрой.
Галина хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Сын ушёл, закрыв за собой дверь. Женщина осталась одна в пустой квартире. Впервые за много лет она почувствовала не праведный гнев, а сомнение. А вдруг она была не права? Вдруг депрессия, правда, существует? Вдруг она потеряла сына из-за своего упрямства?
Ответов не было. Только тишина и пустота.