Замок Фалькенштайн стоял на утесе, как застывший крик. Его некогда гордые башни почернели от дождя и горя, а в бойницах свистел осенний ветер, наполняя пустые залы протяжным стоном. Год назад здесь вымерла вся знать — от лорда Роджера до последнего кухонного мальчишки. Виной тому была не чума, а иная напасть — пляска Святого Вита. Она пришла с бродячими музыкантами, и уже через неделю по каменным галереям носились обезумевшие люди в парче и шелках, их тела выписывали неконтролируемые па, пока сердца не разрывались от истощения. Умерли все. Или почти все.
Лорд Годфри, дальний родственник и новый владелец этих проклятых земель, прибыл в замок с двумя десятками людей — солдатами, священником и слугами. Его сопровождал отец Ансельм, худой, как трость, клирик с горящими фанатичным огнем глазами.
— Скверна должна быть изгнана, — говорил он, кропя святой водой порог главного зала. Воздух здесь пах пылью, тлением гобеленов и чем-то еще — сладковатым, как разлагающийся мед. — Мы освятим каждый камень.
Годфри, человек военный и практичный, кивал, но внутри сжимался от непонятной тоски. Замок был великолепен и мертв. В бальном зале на полу лежали истлевшие лоскутья одежд, которые никто не удосужился убрать. На столе в трапезной стояли заплесневевшие кубки. Казалось, жизнь здесь остановилась на пирушке, превратившейся в смертельный маскарад.
Первую ночь они провели в восточном крыле, подальше от главных покоев. И все же, ближе к полуночи, Годфри проснулся от странного ощущения. Сначала ему показалось, что это ветер. Но нет. Это была музыка. Едва уловимая, призрачная — тонкий перезвон лютни, ритмичный стук барабана, скрипки, звучащие из самой толщи стен. И под нее — топот. Множество ног, отбивающих дробный, неистовый ритм. Звук доносился снизу, из центральной части замка.
— Ты слышишь? — прошептал он отцу Ансельму, спавшему рядом на походной койке.
Священник прислушался. Его лицо в свете угасающего камина стало пепельным.
— Искушение, — выдохнул он. — Дьявол играет на костях умерших. Не слушай. Молись.
Но молитва не помогала. Музыка проникала в уши, в кровь. Она была навязчивой, живой, полной дикой, нечеловеческой радости. Годфри засунул в уши клочки шерсти, но мелодия звучала прямо в его черепе.
Наутро двое солдат — братья Каспар и Ленарт — были бледны как смерть.
— Мы слышали танцы, лорд, — сказал Каспар, старший, с лицом, покрытым шрамами. — Решили… посмотреть. Со второго яруса галереи.
— И что же вы видели? — спросил Годфри, ледяная тяжесть опускаясь ему в желудок.
Ленарт, молодой и впечатлительный, задрожал.
— Они… они там. В бальном зале. Скелеты. И не совсем скелеты. На них тряпки висят, волосы клочьями… И они танцуют. Кружатся, бьют в пол ногами, запястья у них выкручены, головы трясутся… А музыка… — он схватился за голову. — Она внутри.
Отец Ансельм перекрестился.
— Призраки. Неупокоенные души. Их надо отпевать.
— Их было больше сотни, отец, — мрачно заметил Каспар. — И они не похожи на призраков. Они… плотные. Слышно, как кости стучат.
Весь день в замке царила гнетущая тишина. Люди сбивались в кучки, шептались. Годфри приказал заделать все проходы в центральный зал, но каменщик, старый Бартоломью, только покачал головой:
— Не поможет, милорд. Музыка идет не через двери. Она в самом камне. Этот замок теперь… инструмент.
Ночь пришла снова. И с ней — музыка. На этот раз громче. Она лилась из каждой щели, вибрировала в полу. Отец Ансельм, облачившись в епитрахиль, взял кадило и крест.
— Я пойду. Изгоню эту нечисть именем Господним.
— Это безумие! — попытался удержать его Годфри, но священник вырвался.
Он ушел в темноту коридора, ведущего к центральной лестнице. Годфри и несколько солдат последовали за ним на почтительном расстоянии, держа факелы. Музыка нарастала, превращаясь в оглушительную какофонию радости и отчаяния. Они вышли на галерею, опоясывающую бальный зал сверху.
То, что открылось их взглядам, было вне всякого понимания.
Зал был полон. Фигуры в сгнивших одеждах кружились в бешеном, изломанном вальсе. Это не были призраки в привычном смысле. Это были останки. Костлявые руки хватали костлявые талии, черепа с клочьями волос склонялись на плечи, ноги, лишенные плоти, выбивали сложную, неистовую дробь по каменным плитам. И они не были беззвучны. Они скрипели. Трещали. И смеялись — сухим, шелестящим смехом, который вплетался в музыку. Среди них мелькали и те, кто умер позже — на их костях еще висели лоскуты плоти, волосы, сухожилия. Все они были объединены одним бесконечным, исступленным движением.
Отец Ансельм, стоя на галерее, поднял крест. Его голос, сначала тихий, затем набирая силу, грянул молитвой экзорцизма.
— «Exorcizo te, immundissime spiritus…»
Музыка на мгновение дрогнула. Несколько пар ближе к центру замедлились, их пустые глазницы повернулись к галерее. Затем звук, казалось, сконцентрировался, обрушившись на священника единой, насмешливой волной. Молитва Ансельма стала сбиваться. Его рука с крестом дрогнула. Он попытался устоять, но его правая нога дернулась. Потом левая. Он потряс головой, как бы отгоняя ос.
— Нет… силой… Креста…
Но его тело уже начало покачиваться в такт. Сперва едва заметно, затем все отчетливее. Он пытался шагнуть назад, но его нога вместо этого вынеслась вперед в резком, неестественном движении. Крест выпал из его рук и с лязгом покатился по камням галереи.
— Отец! — крикнул Годфри.
Ансельм обернулся. Его лицо было искажено ужасом, но ноги уже отбивали чечетку. Его руки поднялись, приняв положение, будто он обнимал невидимую партнершу.
— Бегите… — выдавил он. — Она… входит в кровь… Нельзя… слушать…
И тогда музыка набросилась на них всех. Она перестала быть просто звуком. Она стала зовом, физической силой, тянущей жилы. Солдат по имени Конрад, стоявший ближе всех, вдруг дико захохотал. Его тело дернулось, и он пустился в пляс прямо на галерее, лицо его залилось идиотской радостью.
Паника, дикая и неудержимая, охватила остальных. Они бросились бежать, но музыка преследовала их, звуча из стен, из-под сводов. Годфри бежал, зажимая уши, но ритм уже стучал в его висках, отзываясь в мышцах судорожными подергиваниями. Он видел, как еще один солдат споткнулся и, вместо того чтобы встать, начал бить ногами в пол в конвульсивном ритме, смеясь и плача одновременно.
Он добежал до восточного крыла, где остались слуги. Горничная Магда сидела на полу и раскачивалась, напевая что-то под ту музыку, что слышала только она. Повар бил ложкой по медному тазу, и в его ударах был тот же проклятый ритм.
Годфри захлопнул дверь самой дальней комнаты — бывшей кладовой. Он забил уши воском, завернулся в толстый ковер, но это не помогло. Пляска Святого Вита теперь звучала внутри него. Его нервы сами стали струнами, по которым водил невидимый, беспощадный музыкант.
Снаружи, за дверью, уже слышался топот и дикий хохот. Его люди присоединялись к балу. Навсегда.
Лорд Годфри прижался спиной к холодному камню. Он чувствовал, как его пальцы сами начинают отбивать дробь по коленям, как челюсть сжимается в судорожной улыбке. Он боролся. Он вспоминал тишину своих далеких полей, простой звук дождя по крыше, а не этот вечный, безумный праздник смерти. Но музыка была сильнее. Она была обещанием конца борьбы. Конца всего. Нужно лишь встать, открыть дверь и пуститься в пляс.
И где-то в глубине души, уже почти задавленной нечеловеческим ритмом, он понял, что так и не задал главного вопроса. А что, если те, кто танцует там, в зале, вовсе не страдают? Что если в этом бесконечном движении, в этой музыке, впитанной камнями, и есть их единственное, вечное, жуткое спасение от тишины могилы? И скоро, очень скоро, он узнает это сам.