7 декабря исполняется 115 лет со дня рождения Екатерины Фурцевой (1910—1974), первой после Александры Коллонтай советской женщины, поднявшейся до столь высокого государственного положения. Коллонтай была первой в истории женщиной-министром, а Фурцева — министром культуры СССР (1960—1974) и членом Президиума ЦК КПСС (1957—1961).
Могут спросить: а при чём же здесь «верная ученица Председателя Мао»? Дело в том, что у Екатерины Алексеевны в своё время завязалась дружба с женой Мао Цзэдуна Цзян Цин. Между двумя женщинами возникла переписка, которая шла через посольство КНР. Сама Цзян Цин писала об этом: «Товарищ Фурцева, бывшая министром культуры в ревизионистском советском правительстве, руководствовалась не извращёнными догмами ревизионистов, а указаниями Председателя Мао. Несмотря на препятствия, которые ей чинили ревизионистские собаки, товарищ Фурцева самоотверженно боролась с феодальной культурой. Она служила маяком для тех, кто не свернул с коммунистического пути... Мы переписывались много лет»
«Я поддерживала мою верную подругу, потому что понимала, как трудно ей приходится в стане ревизионистов, окружённой лишь несколькими верными помощниками... Но она не сдавалась и не уступала, а продолжала борьбу с верой в грядущее торжество справедливости». «Товарищ Фурцева в последние годы своей жизни вела дневник. Она хорошо понимала, что в ревизионистском Советском Союзе ее искренний рассказ о своей жизни и своей борьбе напечатан не будет. Поэтому товарищ Фурцева переслала свой дневник мне с просьбой опубликовать его в КНР. Я исполнила просьбу моей подруги, настоящей коммунистки и верной ученицы Председателя Мао». «Коммунистам Китая отрадно сознавать, что в Советском Союзе, сошедшем с марксистского пути, сохранились настоящие коммунисты, преданные великим идеалам. Товарищ Фурцева была одной из них».
Дневник Фурцевой был опубликован в Китае вскоре после того, как её не стало, с предисловием Цзян Цин. Есть ли в этом дневнике критические мысли Фурцевой по поводу порядков в СССР, которые могли понравиться её китайским друзьям? Да, есть.
В дневнике Фурцева много раз мысленно возвращается к одному из самых драматических моментов своей жизни — когда в октябре 1961-го произошло крушение её карьеры и она стала «просто» министром культуры.
Вот, например, одна такая запись:
«10 апреля 1971 года. Закончился съезд [XXIV съезд КПСС]. Было очень тяжело. Сидя в зале, постоянно вспоминала 61-й год. Никак не могла взять себя в руки. Гоню воспоминания, пытаюсь слушать докладчиков, но ничего не выходит. Слишком уж глубокая рана внутри. Незаживающая. И на прошлом съезде было то же самое. Сидела и день за днём вспоминала 22-й съезд. Вспоминать, конечно, полегче, но радости не доставляет. В 61-м жизнь моя сделала крутой поворот. В каком-то смысле я родилась заново. Стала совсем другой. Очень горько вспоминать себя прежнюю, и вообще горько на душе. Эх, если бы можно было стирать плохие воспоминания по собственному желанию. Рецепт у меня один – спасаться работой. Дел за время съезда накопилось много. И это хорошо».
Другая запись:
«Жестокость выражалась не в том, что меня сняли с секретарей ЦК. Жестокость проявилась в другом. Полтора года – с мая 60-го по октябрь 61-го – я питала напрасные надежды, а потом поняла, что меня попросту обманули. В мае 60-го мне было сказано, что все ещё может измениться и зависит это от меня самой. Я поверила, что смогу реабилитироваться. Поверила, потому что меня не вывели из Президиума. Это вселяло надежду на то, что всё может вернуться. У меня было чувство, будто я участвую в какой-то большой, непонятной мне, но очень важной игре. Я поверила и терпеливо ждала. Обида душила меня, а я старалась задушить её – так надо, значит, так тому и быть. Ждала, верила. Когда не понимаешь, остаётся только верить.
Но оказалось, что меня обманули. Я поняла, почему так произошло. Никита Сергеевич чувствовал себя не совсем уверенно с того момента, как Молотов и другие выступили против него. Удар был неожиданным и сильным. Тогда Никиту Сергеевича спас Пленум ЦК. Но он боялся, что на съезде затаившиеся враги снова могут выступить против него. Молотов пользовался в партии большим авторитетом и, несмотря на его опалу, многие руководители относились к нему с большим уважением. Если бы было иначе, Никита Сергеевич отправил бы Молотова на пенсию прямо в 57-м. Но он не смог так сделать. У Маленкова тоже хватало сторонников. Он многих успел выдвинуть, и люди чувствовали себя обязанными ему. Обязанными и связанными с ним одной верёвочкой. Постепенно тех, кого считали «маленковцами», убрали с руководящих постов. Но этот процесс был долгим. К 22-му съезду убрали лишь некоторых. И заменить часто было некем, и внимания привлекать не хотелось. И у Кагановича были повсюду свои люди. За Молотовым, Маленковым и Кагановичем следили, но у Молотова и Кагановича был богатый опыт подпольной работы. Они могли действовать тайно. Могли застать Никиту Сергеевича врасплох на 22-м съезде. Была такая опасность. Застать врасплох на съезде означает победить. Решение съезда никто изменить не сможет. Высшая инстанция. Тот, кому удастся повести за собой съезд, победит сразу и окончательно. Никита Сергеевич всё понимал и хотел подстраховаться. Ему требовалось как можно больше сторонников, потому что победа зависела от числа голосов и от их веса. Вот он и стремился оставить до поры до времени в своих сторонниках даже тех, с кем он обошёлся несправедливо. Меня, например. На всякий случай. Чтобы не выступили против, чтобы поддержали, если что. А уж после съезда можно «решить вопрос» окончательно. Тогда уже нечего будет опасаться. Нечего и некого.
Насчёт меня Никита Сергеевич ошибался. Ему не надо было водить меня за нос, успокаивать лживыми обещаниями. Я бы никогда не позволила себе плести интригу против Первого и устраивать раскол в руководстве страны из-за личных амбиций. Я, собственно, и поддержала его в 57-м в первую очередь потому, что являюсь противником раскола. Басню Крылова про Лебедя, Щуку и Рака знаю наизусть. Советское руководство сильно своим единством и всякий, кто смеет посягнуть на это единство, – мой враг. Интересы Советского Союза для меня выше всего. Я не интриганка, но Никита Сергеевич считал иначе. Когда я поняла, что меня долгое время водили за нос, и поняла почему, обида вскипела в душе со страшной силой. В результате произошло то, что произошло. Больно, когда тебя незаслуженно оскорбляют недоверием. Одного раза достаточно, чтобы сердце болело всю оставшуюся жизнь. Но стократ больнее, когда всё повторяется. Да ещё и таким вот гадким образом. Это не по-товарищески, не по-коммунистически и не по-людски. Было такое чувство, будто я работаю не в Советском правительстве, а при каком-нибудь императорском дворе. Не могу представить, чтобы что-то подобное могло бы происходить при Сталине.
«Произошло то, что произошло» – Екатерина Алексеевна намекает на свою попытку самоубийства, которую она совершила в последний день XXII съезда, досрочно уйдя с заседания.
Ну, а фразы насчёт «императорского двора» и что «при Сталине что-то подобное не могу представить», несомненно, были бальзамом на сердце для её китайских адресатов.
А вот прямо удивительный по накалу эмоций отрывок о сыне Сталина Василии. (Который, кстати, тоже передал свои антихрущёвские мемуары в посольство КНР и они были опубликованы в Китае):
«12 ноября 1971 года. То, что случилось с сыном Сталина после смерти отца, потрясло меня до глубины души. Василий был не ангел. А кто из нас ангел? Я знакома с тысячами людей, но чтобы пересчитать тех, у кого по-настоящему ангельский характер, хватит пальцев на руках. Василия можно было понять. Огромное горе у человека – умер отец. Василий, в отличие от Светланы, любил отца. Он бы никогда не сделал того, что сделала Светлана. Мне рассказали о том, как Брежнев кричал на Косыгина, который разрешил Светлане выехать в Индию. Брежнев редко повышает голос, а тут его было слышно не только на третьем этаже, но и по всему зданию. Хотя я и Светлану могу понять. Поступок её неоднозначный и всеми расценивается как предательство. Но могла ли она после того, что произошло с Василием, чувствовать себя дома в безопасности? Не уверена.
Василий повёл себя опрометчиво, это факт. Но он не заслужил скамьи подсудимых и тюремного срока. Сын Сталина сидит в тюрьме при советской власти – был ли в нашей истории позор больше этого? За границей меня время от времени спрашивают о детях Сталина. Что я могу ответить? Только одно – я сейчас не готова обсуждать это, давайте не будем отвлекаться. Если уж понадобилось оградить Василия от нежелательных контактов, его можно было отправить в один из «закрытых» городов или в военный городок. Он же был лётчиком, нашёл бы, чем заняться. Но его обвинили в том, чего он не делал, и посадили. Хорошо ещё, что не расстреляли. Знаю, что было такое предложение – расстрелять. Но Булганин сказал: «Никита Сергеевич, Ленин мог позволить себе расстрелять всю царскую семью, потому что у него своих детей не было». Намёк был понят – как аукнется, так и откликнется. Василию сохранили жизнь. Я видела его при жизни Сталина и в 61-м после освобождения из тюрьмы. Это были два совершенно разных человека. Василия не сломали, нет. У него отняли всё дорогое. В том числе и веру в людей».
А есть ли в дневнике Екатерины Алексеевны следы её борьбы с «ревизионистскими собаками» именно в области культуры? Можно сказать, что да. Вот, например, она пишет:
«20 апреля 1971 года. В культуре у нас разбираются все. Мне эту критику ставят на вид. А когда я позволила себе высказаться по поводу фильма «Год как жизнь», меня сразу же одёрнули. Не в своё дело лезешь, товарищ министр культуры, кинематографом занимается Госкино! Да, это так. Но я считаю возможным высказывать мнение по поводу того, в чём я хорошо разбираюсь. [...] В работу Госкино вмешивалась и буду продолжать вмешиваться. Особенно в закупку заграничных фильмов. Выбор большой, а в Госкино привыкли руководствоваться только кассовыми соображениями. Художественный вкус, смысл, идейность – всё приносится в жертву кассе. В результате покупаются такие ужасные фильмы, как «Фантомас», «Анжелика» или «Великолепная семёрка». Платим валютой за какую-то дрянь, вместо того чтобы покупать стоящие фильмы. Я долго настаивала на том, чтобы купить такие картины, как, например, «В джазе только девушки», «Убить пересмешника», «Ричард Третий». Настояла. А вот настоять на том, чтобы не покупали «Анжелику», не смогла. Странно. Собираются умные люди, говорят правильные речи, а покупают всякую дрянь».
В дневнике много размышлений Фурцевой о её личной жизни, о браке и разводах вообще.
А это из самой последней записи, накануне ухода из жизни:
«Меня не будет, а мой дневник останется. И мне бы хотелось, чтобы его прочло как можно больше людей... Пусть люди имеют возможность прочесть то, что я написала сама о себе. Я вдруг осознала, что именно побуждает людей писать воспоминания – стремление оставить что-то после себя. Оставить след. Это не страх забвения, нет. Это другое. Стремление рассказать правду о себе».
ПРИМИТЕ ДЕЯТЕЛЬНОЕ УЧАСТИЕ В РАБОТЕ БЛОГА