— Кать, ну ты же понимаешь, у меня теперь другая семья. Лиза беременна.
Голос Димы в трубке звучал так, будто он объяснял очевидное непонятливому ребёнку. Катя стояла на кухне, смотрела на Мишкин рюкзак, собранный для завтрашней школы, и чувствовала, как внутри что-то медленно каменеет.
— И что?
— Ну... расходы сейчас большие. Ремонт в детской, Лизе врачи нужны хорошие, сама понимаешь...
— Дим, ты Мишке за три месяца ни копейки не перевёл.
— Я же говорю — временные трудности. Ты потерпи немного, а? Ты же у меня всегда понимающая была.
«У меня». Катя усмехнулась. Уже полтора года как не «у него», а он всё никак не привыкнет.
— Хорошо, — сказала она. — Потерплю.
И нажала отбой.
Три года назад, когда они разводились, всё было иначе. Дима плакал. Говорил, что виноват, что не справился, что не хотел так. Катя тогда была выжата как лимон — бессонные ночи с годовалым Мишкой, работа, попытки склеить то, что уже развалилось. Когда Дима наконец произнёс «я ухожу», она почувствовала даже облегчение. Хотя бы ясность.
А потом был разговор про алименты. Дима сидел за кухонным столом — тем самым, который они вместе выбирали в ИКЕЕ — и говорил:
— Кать, давай без судов, а? Я же не сволочь какая-то. Буду помогать, сколько смогу. Ты же меня знаешь.
Она знала. Вернее, думала, что знала.
— Просто если официально — там же проценты от зарплаты, а у меня то премия, то нет, сама понимаешь. Так я буду гибче. Где-то больше дам, где-то натурой помогу — продукты там, вещи Мишке.
И Катя написала расписку. Дурацкую, от руки, на тетрадном листке: «Я, Екатерина Сомова, обязуюсь не требовать алиментов с бывшего мужа Дмитрия Сомова, при условии его добровольной помощи и участия в воспитании сына».
Подруга Ленка потом крутила пальцем у виска:
— Ты дура, Катька? Какая расписка? Это филькина грамота! Он тебя разведёт как ребёнка!
— Лен, ты его не знаешь. Он не такой.
Ленка только вздохнула.
Первый год и правда было неплохо. Дима переводил то пятнадцать тысяч, то двадцать — нерегулярно, но переводил. Забирал Мишку на выходные, возил в зоопарк, покупал игрушки. Катя даже думала: может, это и правильно? Без судов, без скандалов. По-человечески.
Потом появилась Лиза.
Катя узнала о ней случайно — Мишка проболтался после очередных выходных у папы:
— Мам, а тётя Лиза сказала, что я не должен лазить по её дивану, потому что он новый.
— Какая тётя Лиза, сынок?
Мишка пожал плечами:
— Ну, которая у папы живёт. Она красивая, только строгая.
Катя проглотила это. Имел право. Они в разводе. Его личная жизнь — его дело. Главное, чтобы к Мишке хорошо относились.
Но с появлением Лизы что-то сдвинулось. Переводы стали реже. Потом — меньше. Потом Дима начал отменять выходные: «Мы с Лизой едем к её родителям», «У нас ремонт, не до гостей», «Мишка в прошлый раз разбил вазу, Лиза расстроилась».
А три месяца назад деньги прекратились совсем.
Катя сидела над квитанциями и считала. До зарплаты двенадцать дней. В кошельке — четыре тысячи восемьсот рублей. Мишке нужна зимняя куртка — он из старой вырос. Плюс продлёнка, плюс секция карате, которую он так любит. Плюс еда. Плюс коммуналка.
Можно занять у мамы. Опять. Мама и так помогает через силу — пенсия у неё смешная.
Можно... Катя посмотрела на ту самую расписку, которую зачем-то хранила в папке с документами. Почерк её собственный, наивный, круглый. «Обязуюсь не требовать».
Она взяла ручку и жирно перечеркнула листок.
На консультацию к юристу Катя записалась на следующий день. Молодая женщина в очках выслушала её, посмотрела на расписку и сказала:
— Эта бумажка юридической силы не имеет. Алименты — это право ребёнка, а не ваше. Вы не могли от них отказаться, даже если хотели.
— То есть... я могу подать?
— Можете и должны. Более того, можете взыскать за прошлые месяцы — если докажете, что отец не платил.
Катя вышла из офиса с пачкой бумаг и странным чувством. Не победы — до победы было далеко. Но чего-то похожего на твёрдую землю под ногами.
Дима позвонил через неделю. Видимо, получил повестку.
— Катя, ты что творишь? Мы же договорились! — голос у него был визгливый, незнакомый. — У меня Лиза на седьмом месяце, а ты в суд?!
— Дим, ты три месяца ничего не платишь. Мишке куртка нужна.
— Да я бы скинул! Просто сейчас тяжело, я же объяснял!
— Ты объяснял. А Мишка в старой куртке ходит. Ему рукава по локоть.
— Господи, из-за куртки — в суд?! Я тебе завтра переведу на куртку!
— Не надо на куртку, — Катя говорила спокойно, сама себе удивляясь. — Надо как положено. Двадцать пять процентов от дохода. Каждый месяц.
Пауза.
— Это Лиза тебя настроила, да? — голос Димы стал другим, злым. — Она говорила, что ты так просто не отстанешь. Что вы все одинаковые — только деньги и нужны.
— Дим, — Катя прикрыла глаза. — Это я тебя кормила, когда ты без работы сидел. Три года. Помнишь?
Он бросил трубку.
Суд был быстрым и каким-то будничным. Катя думала, что будут драмы, крики, что Дима будет доказывать, какая она плохая мать. Но он просто стоял с кислым лицом и слушал, как судья зачитывает решение. Двадцать пять процентов. Ежемесячно. Задолженность за пять месяцев — взыскать.
После заседания Дима догнал её на крыльце:
— Ну и сука же ты, Катька.
— Может быть.
— Я думал, ты другая. Думал, ты человек.
Катя посмотрела на него — на этого мужчину, с которым прожила шесть лет, родила сына, строила планы. Сейчас он казался ей незнакомым. И очень маленьким.
— Я и есть человек, Дим. Просто не тот, который молча терпит.
Она развернулась и пошла к автобусной остановке.
Вечером Мишка ужинал макаронами с сосиской и рассказывал про школу — как Витька из параллельного класса принёс хомяка, и хомяк сбежал, и они всей школой его ловили.
— Мам, а мы можем хомяка завести?
— Подумаем, сынок.
— Это значит «нет»?
— Это значит «подумаем». Правда.
Телефон дзынькнул. Катя открыла сообщение от Ленки:
«Ну что, как суд?»
«Выиграла. Всё взыскали.»
«ГОРЖУСЬ ТОБОЙ. Давно надо было этого козла прижать.»
Катя улыбнулась. Положила телефон.
Мишка доел макароны и потащил её показывать новый рисунок — танк, а на танке почему-то хомяк. Логика семилетнего художника.
За окном падал первый снег. В кошельке по-прежнему было почти пусто — задолженность придёт не сразу, это она понимала. Впереди ещё много счетов, много подсчётов, много тревожных ночей.
Но что-то изменилось.
Катя смотрела на Мишкин танк с хомяком и думала о той расписке — о своей наивной вере в чужую порядочность. Она не жалела, что тогда написала её. Жалела только, что слишком долго делала вид, будто эта бумажка её к чему-то обязывает.
Хороший человек — не тот, кто терпит. Хороший человек — тот, кто защищает своих.
— Мам, ну что, хомяка заведём?
— Заведём, — сказала Катя. — После Нового года. Обещаю.
Мишка завопил от радости и бросился ей на шею. И весь этот кошмар — суды, расписки, Димины обвинения — вдруг показался очень мелким. Далёким. Почти ненастоящим.
Настоящее было здесь: мальчишка с измазанными в сосисочном соусе губами, рисунок танка на холодильнике, снег за окном.
И больше ничего не нужно.