Наверняка все слышали о большой славе этого советского фильма, ставшего классикой мирового киноискусства. Но лишь немногие теперь знают, что его триумфальное шествие по экранам планеты началось в столице Германии. Хотя и не без препятствий со стороны властей.
Прусские орлы над «Потёмкиным»
Как известно, официальный показ фильма в Москве состоялся 21 декабря 1925 г. в Большом театре, в присутствии правительства, всех делегатов XIV съезда партии, старых большевиков и представителей общественности.А его премьера – 18 января 1926 г. в московском кинотеатре «Художественный», после чего в прессе разгорелись дискуссии.Как у каждого новаторского произведения, у фильма нашлись оппоненты и хулители. Но подавляющее большинство рецензентов отозвалось о нём восторженно, как о шедевре нового искусства, рождённого социализмом.
И уже через три дня «Броненосца» показали в Берлине. Правда, пока лишь в рамках мероприятия, устроенного торгпредством СССР в память о второй годовщине смерти Ленина. Среди приглашённых на просмотр – представители левой интеллигенции, в том числе и известный театральный режиссёр Эрвин Пискатор, социалисты и коммунисты. Были там и директора прокатной фирмы «Прометей» ( Prometheus-Film-Verleih- und Vertriebs-GmbH), созданной, кстати, по инициативе Компартии Германии, которые сразу же купили права на демонстрацию советской киноленты в столице.
Пока фильм проверяется в берлинском отделе цензуры, стало известно , что в Германию собираются приехать и его создатели режиссёр Сергей Эйзенштейн и опе-ратор Эдуард Тиссэ. Оба ещё молоды (им нет и 30!), но уже известны в мире кино своей прежней работой «Стачка». А теперь хотели бы познакомиться с новейшей техникой и организацией немецкого кинематографа , естественно, в Берлине – крупнейшем тогда центре европейского немого кино. (И, возможно, посетить могилу действительного статского советника и эмигранта Михаила Осиповича Эйзенштейна (1867-1920): отец режиссёра похоронен на русском кладбище в районе Reinickendorf, Wittestrasse 37.)
Напомним также, что германская столица была в 20-ые годы ещё и главным местом для самоутверждения новой России в Европе: здесь - помимо её политбеженцев – жили и творили немало известных российских художников, режиссёров и литераторов. (Как писал Виктор Шкловский в своём «Гамбургском счёте»: «Выйдешь в Берлине на улицу, и вот уже летят тебе навстречу и Альтман, и Немирович-Данченко, Даманская, Алексей Толстой и вся туманность русской эмиграции и полуэмиграции».) С другой стороны, Октябрьская революция и всё, что происходило после неё в стране Советов, вызывало неподдельный интерес у немецкой общественности. Поэтому мало кого удивило, например, что в 1925 году немецкая фирма Lloyd-Film подписала с мос-ковской киноорганизацией Межрабпом-Русь договор о покупке у неё 13 фильмов.
И вот в это время шеф германского рейхсвера генерал-полковник фон Зект по долгу службы смотрит «Броненосца «Потёмкина» в закрытом зале своего ведомства. Он видит, как русские матросы отказываются есть суп из червивого мяса. Не вспомнил ли генерал при этом о восстании матросов в 1918 году в Киле? Или о том, что во время Капп-путча в 1920-ом, угрожавшего молодой демократии Веймарской республики, он – демонстрируя свой нейтралитет - отказался послать войска против путчистов?
А на экране моряки уже не хотят подчиняться своим офицерам. Нет, это уже слишком для потомственного военного благородных кровей! Ведь какие ужасные последствия могут быть при такой анархии! Конечно, неизвестно, о чём думал министр тогда в тёмном зале, но уже на другой день он позвонил рейхскомиссару по охране общественного порядка. Хорошо смазанная госмашина заработала, и 24 марта цензурный отдел сообщает о запрете на демонстрацию советского фильма в Берлине.
Офицеров оставить на борту!
Дирекция «Прометея» обжалует решение цензуры в более высокой инстанции – Oberprüfstelle, и там назначают дату слушания на 10 апреля. Времени у прокатчиков совсем мало, а для успеха дела надо обязательно ещё привлечь и заинтересовать известных людей. Копия же фильма, понятно, находится всё ещё у цензоров. К счастью, Эйзенштейн и Тиссэ уже в Берлине и согласны дать любую информацию о своём детище. Эрвин Пискатор встречается с ними и с известным театральным критиком Альфредом Керром из газеты Berliner Tagesblatt, членом комиссии по искусству и литературе в этом самом Oberprüfstelle, поймав его чуть ли не на вокзале: Керр собирался куда-то ехать. Но когда критик узнал, что это за фильм, он изменил свои планы, чтобы принять участие в дискуссии о его судьбе. А после того, как он посмотрел сам фильм, то решил спасти его для немецкой публики при любых обстоятельствах.
Интересы «Прометея» защищал адвокат д-р Пауль Леви, назвавший аргументы противников фильма антикоммунистическим клише. (Здесь следует напомнить, что в апреле прошлого, 1925 года, на выборах президента страны победили правые, избрав главой государства 77-летнего генерал-фельдмаршала Пауля фон Гинденбурга.) Те, в свою очередь, не понимали или не хотели понять его доводов. И тут слово взял Альфред Керр, который страстно и довольно убедительно высказался за «Потёмкина», что, без сомнения, повлияло и на чиновников из главного отдела цензуры. В итоге они разрешили киноленту из Москвы к прокату в Берлине, но с условием, что из неё будут вырезаны кое-какие сцены, в том числе и кадры, где приговорённые к расстрелу матросы бросаются на офицеров и швыряют их за борт.
«Куй железо, пока горячо».Прокатчики сразу же приглашают владельцев столичных кинотеатров познакомиться с картиной Эйзенштейна. Она им понравилась, но с заключением договора на прокат её они пока не спешат, опасаясь, что офицерские и солдатские объединения, националисты и правые устроят протесты или беспорядки в кинозалах. Лишь один из приглашённых продемонстрировал гражданское мужество и был готов к показу фильма в своём кинотеатре. Да и в каком ещё! В большом Apollo-Theater, где перед войной с таким успехом шла оперетта «Frau Luna“ композитора Пауля Линке. Новый арендатор сделал из бывшего ревю-театра на Фридрихсштрассе 218 приличное кинозаведение, где 29 апреля 1926 года и состоялась премьера «Броненосца «Потёмкина» в Германии. Кстати, и первая вообще за пределами СССР.
Прорыв в бессмертие
«Цензура – это реклама за государственный счёт», - говорил знаменитый Феде-рико Феллини. Так было и в случае с «опасной» лентой из Москвы: у кассы кинотеатра уже за три часа до начала сеанса в 19 часов образовалась очередь.Публика в зритель-ном зале была разношерстной: в партере сидели в основном простые берлинцы и торговцы (военнослужащим посещение «Потёмкина» генерал фон Зект запретил), в ярусе - больше представителей интеллигенции: писатели, журналисты, художники, артисты.В одной из лож – кинозвёзды Эмиль Яннингс и датчанка Аста Нильсен. Одни уже знают из газет о споре из-за фильма, поэтому и пришли на него, другие – просто из любопытства к киноискусству из новой России. И все, похоже, с огромным интересом следят за тем, как развиваются драматические события на экране.
В зале слышится уже возмущение, когда вызванный судовой врач, осмотрев мясо, по которому ползают черви, находит его съедобным. Напряжение нарастает, когда командир угрожает расстрелом непокорным матросам. Тут время почти остановилось: едва колышутся стволы винтовок вызванного им караула, едва шевелится брезент, которым накрыты бунтовщики.И вдруг раздаётся крик Вакулинчука: «Братья, в кого стреляете?». Винтовки задрожали в руках и опускаются. Зрители в зале громко зааплодировали. Ещё сильнее стали аплодисменты, когда матросы выбросили за борт врача. Затем кадры прощания в Одессе с убитым Вакулинчуком, горе и возмущение жителей этого города. Массовые сцены на экране так натуральны и впечатлительны. Это для зрителей в Германии нечто новое, досель невиданное. А вот драматические эпизоды на одесской лестнице, ставшие потом классическим примером режиссёрского таланта Эйзенштейна, берлинцам – из-за цензуры- показали в урезанном виде.
Потом снова сцены на броненосце, который теперь в руках восставших моряков.Ритмично работают мощные машины корабля, словно бьётся огромное сердце его экипажа. Это богатырь, готовящийся к решительной схватке. Тревогу нагнетают чёрные дымы: на горизонте появляется царская эскадра, вызванная для расправы с крамольным броненосцем. Готовый к бою «Потёмкин» не сворачивает с курса, идёт стальной армаде навстречу. Напряжённо работают корабельные механизмы, сопро-вождаемые оригинальнейшей музыкой Эдмунда Майзеля (молодой берлинский скрипач и композитор написал её специально для премьеры.) И снова нестерпимое напряжение разрешается бурным порывом чувств: эскадра отказывается стрелять. Матросы на палубах ликуют, машут бескозырками, смеются, кричат. Восторг моряков, прорвавших без боя блокаду, передаётся и в зрительный зал. Снятый резко снизу, из глубины экрана на зрителей наплывает высокий, могучий нос броненосца. Вплывает в зал под овацию публики. И, как потом оказалось, навстречу своему бессмертию.
После премьеры газета «Berliner Börsencourier» напишет: «Если бы из доку-ментов последних двадцати лет ничего не осталось, а был бы спасён лишь «Броненосец «Потёмкин», то его следовало бы хранить как свидетельство человеческого творчества наравне с «Илиадой» Гомера и «Песней о Нибелунгах» (немецкий героический эпос, ок. 1200 г.- В.К.).
В «Apollo-Theater» неделями полный аншлаг, советский фильм стал темой дня в немецкой столице. Вскоре «Потёмкин» идёт уже в 25 кинотеатрах Берлина, в том числе и на элитной Курфюрстендамм, а в июне – во всех крупных городах рейха. Правые же рассматривают его успех как вызов себе, поэтому кое-где среди зрителей были спро-воцированы беспорядки. Правительства пяти земель (инициатором был Вюртемберг, к нему присоединились Бавария, Гессен, Тюрингия и Мекленбург) требуют отменить разрешение на его демонстрацию, т.к. «это коварная и опасная хватка за горло государ-ства». И они добиваются успеха: 12 июля Film-Oberprüfstelle аннулирует свою преж-нюю лицензию.
Но теперь в защиту фильма выступили не только левые, но и профсоюзы, и художники, учёные и литераторы. Среди них такие известные люди, как Макс Рейн-хардт, Альберт Эйнштейн, Томас Манн, Генрих Цилле. Не остались безучастными и некоторые политики: ведь всего три месяца назад, в апреле 1926 г.с СССР был под-писан т.н. Berliner Vertrag о дружеских отношениях между обеими странами (своего рода дополнение к Раппальскому договору 1922 г. о восстановлении дипломатических отношений, взаимном отказе от претензий, торгово-экономических связях). С другой стороны, у «Прометея» не было почти никаких шансов в новом споре с цензурой, поэтому его дирекция согласилась урезать ленту ещё на сто метров, лишь бы не снимать её с экрана. Цензоров это устраивало, и они дали фильму вновь «зелёный».
«Подлинное произведение искусства никогда не умрёт, какая бы
политика ни была в его основе.» (Эрнест Хемингуэй)
Новаторская кинолента о восстании моряков на российском броненосце произвела в Веймарской республике настоящий фурор и открыла дорогу в Германию другим советским фильмам. Правда, их пытались бойкотировать националистски настроенные киноконцерны как Ufa, озабоченные неожиданной модой на русское. На что немецкие левые выступили с предложением организовать Volks-Film-Verband, нашедшее поддержку и у деятелей культуры и искусства страны. Членами правления этого Союза народного кино (1928 г.) были, например, Курт Тухольский, Кете Кольвиц, Аста Нильсен, Эрвин Пискатор, а возглавил его Генрих Манн. Киноискусство стало для них оружием в политической борьбе. Помимо фильмов Эйзенштейна, они демонстрировали «Арсенал» Александра Довженко, «Мать» Всеволода Пудовкина, «Живой труп» Фёдора Оцепа и др., устраивали встречи и дискуссии со зрителями. (К слову, последняя лента и ещё несколько других были совместной продукцией русских и немецких кинематографистов.) Всего же – по данным авторов книги «Geschichte des deutschen Films» (1993 г.) – в немецком прокате 1929-1930 гг. находились не менее 50 фильмов из СССР.
А Германия продавала Москве своих картин в несколько раз больше.
Среди поклонников советской картины о революционных матросах Черноморского флота оказался и ... д-р Йозеф Геббельс, назначенный как раз в 1926 г. шефом национал-социалистов Берлина и Бранденбурга. Позднее, в ранге министра пропаганды фюрера, он даже потребовал от подведомственной ему немецкой кинематографии создания национального фильма, равного по силе воздействия «Потёмкину». На что Сергей Эйзенштейн в своём открытом письме Геббельсу с гневом заявил о несбыточности такого призыва, т.к. подлинное искусство несовместимо с режимом палачей: «Броненосец «Потёмкин» мог быть вдохновлён только социалистической революцией.
После Германии фильм демонстрировался во Франции, Англии, Швеции. И всю-ду цензурные запреты, борьба прогрессивной интеллигенции, рабочих организаций, левых партий за разрешение показа этого оригинального произведения киноискусства. В Америку фильм попал в августе 1926 г. и сразу же вызвал ярость куклуксклановцев и бурное одобрение демократических кругов. А Чарлз Чаплин сказал прямо: «Броненосец «Потёмкин» – самая лучшая картина в мире». Мнение этого гения кино разделяли Дуг-лас Фэрбенкс, Анри Барбюс, Леон Муссинак, Энтон Синклер и др. Когда Эйзенштейн приехал в США, ку-клукс-клан распространил листовку, где требовал высылки «красного агитатора, который опаснее дивизии красноармейцев".
Как известно, лента Эйзенштейна и Тиссэ была неоднократно признана вполне официально лучшим фильмом в мире. Первый раз – в результате опроса, проведённого Бельгийской синематикой в 1952 г. среди ста режиссёров и актёров кино. Второй раз – после закрытого голосования ста семнадцати кинокритиков и киноведов всех стран, проведённого в дни всемирной выставки 1958 года в Брюсселе, затем ещё и ещё разными организациями, в разных журналах, обществах, клубах. В 1995 году – в сто-летний юбилей кино – многие зарубежные эксперты включили его в первую десятку мировых киношедевров.
Владимир Костин, Берлин