Джаз. Дымный, томный, бесшабашный. Академия Жуковского, 1978 год. Пустой зал, эхо шагов по паркету и звуки репетирующего оркестра «Современник». Анатолий Миончинский, измотанный горем — его сын недавно проиграл трехлетнюю борьбу с лейкозом, — машинально пришел на работу. Он почти не спал, существовал на автомате, заливая невыносимую боль алкоголем.
И вдруг... голос. Мощный, низкий, бархатный, который, казалось, исходил не из горла, а из самых недр земли. Он заполнил все пространство, заставив вздрогнуть даже привыкшее ко всему сердце.
«Что это? Откуда это чудище?» — вырвалось у Миончинского, когда он увидел на сцене крупную, большеформатную женщину в вызывающе глубоком декольте.
Худрук оркестра Анатолий Кролл лишь усмехнулся: «Нравится?!»
И Анатолий, сам не понимая почему, выдохнул: «Да-а-а-а!»
Эта фраза оказалась роковой. Так в его жизнь вошла Лариса Долина. Или Кудельман — свою настоящую фамилию она, по его словам, ненавидела.
«Джаз Лариса тогда пела просто потрясающе. Это сейчас она не поет, а кричит. Тогда она мне больше нравилась. В ней такая прелесть была - Лариса не стеснялась своего веса, такая вся вульгарная, в декольте, полуголая, толстая. Вот чем она меня зацепила! Я попал на ее крючок», — рассказывал Анатолий.
Тогда, в 78-м, она пела джаз потрясающе. Была вся такая откровенная, «с одесского привоза» — вульгарная, громко чавкающая, с грудным хохотом. Но в этой грубой искренности была своя, особенная прелесть. Она не стеснялась своего тела, своего веса, своей силы. И этим, как крючком, зацепила потерянного, разбитого мужчину.
Их история началась с гастролей и литра выпитого горя. Помутнение сознания, утро, тяжелая голова... И осознание того, что в его постели шевелится тот самый «сюрприз» — Лариса.
«Господи, что я натворил! Лариса, ты же знаешь, я женат! Прошло всего полгода после смерти сына...» — кричал он тогда в панике. Он был порядочным человеком и не мог нанести жене, уже потерявшей ребенка, второй удар.
Но крючок впился глубоко. Через полтора года, когда первая жена все же отпустила его, они официально оформили брак. Так начались их скитания по съемным углам, их общая мечта о детях и три года бесплодных попыток. Лариса винила его: «Должно быть, это ты бесплоден!» А он в ответ, злясь, парировал: «Да моя первая жена за восемь лет сделала шестнадцать абортов!»
Чудо случилось в Болгарии. Поэтому и дочку они назвали болгарским именем — Ангелина.
Это был, пожалуй, их единственный по-настоящему светлый период. Он пел песенки ее огромному беременному животу, а малышка внутри отвечала ему танцами. Лариса светилась от счастья.
Но даже тогда, признается Миончинский много лет спустя, он не любил ее. Был благодарен. Благодарен за то, что она вытащила его из небытия после смерти сына, дала новый смысл. Он оставался верен, писал для нее аранжировки, делал ее звучание уникальным. Он создавал ту самую Ларису Долину, которую узнала вся страна.
А дома он видел другую. Ту, с которой не о чем было поговорить. Ту, чью справку о восьмилетнем образовании, по его словам, купила мама. Ту, за которую экзамены в «Гнесинку» сдавал он. Ту, чья биография до него пестрела именами любовников — от руководителя армянского оркестра Константина Орбеляна до почти всего коллектива.
«Она в 25 лет первый раз подошла к плите! И она ничего не умеет до сих пор».
Их брак продержался семь лет и развалился без громких скандалов — делить было практически нечего. Книги, в итоге, достались дочери.
Спустя годы, читая интервью бывшей жены, где она винит его во всем — в пьянстве, в ревности, — он лишь горько усмехается. «А кто не любил выпить? Она сама уважала бутылочку!» — говорит он. И рассказывает историю про ее следующего мужа, Виктора-басиста, который не начинал утро без стакана, но которого Долина сделала своим концертным директором.
Анатолий не ждет от нее благодарности. Но и не считает ее ошибкой своей жизни.
Самая большая боль — это дочь. Ангелина. Та самая, ради которой он пел песни пузу. «Телефонный папа» — вот кем он для нее стал. Сначала редкие звонки, потом натянутые разговоры, а потом и вовсе — тишина в трубке. Последний раз он звонил три года назад. Скучает. Не понимает, почему так вышло. О рождении внучки узнал из новостей.
Он характеризует ее как «гениальную, но неинтересную женщину». Гениальную — на сцене, где она держит зал одним лишь взглядом. И неинтересную — дома, где не о чем говорить.
И глядя на сегодняшнюю Долину — жесткую, надменную, с маниакальной тягой отстоять свое имущество, — начинаешь понимать, что в словах этого уставшего, обиженного жизнью музыканта есть горькая, неприглядная, но правда. Правда о женщине, которая шла к славе, сметая все на своем пути, и которая в итоге осталась одна — в роскошном особняке, в окружении зеркал, отражающих лишь одну-единственную звезду — саму себя.
И, наконец, напоследок прямая цитата Долиной о Полине Лурье, которая очень наглядно показывает, что она собой представляет:
«Из каждого утюга этот поток помоев на меня. А скинуться они не хотят? Если бы каждый, кто меня сейчас грязью поливает, отправил этой несчастной женщине по сто рублей, то и проблемы бы не было. Или только языками чесать? Важны не слова, а поступки».
Вот и стало всё на свои места...