Как военная прокуратура с членовредительством разобралась
В перестроечное время, когда началась компания по очернению командиров Красной Армии и НКВД, досталось и военной Фемиде. Апологеты гласности наперебой кинулись изобличать жестоких следователей, которые карали невиновных военнослужащих на основе одних лишь подозрений и доносов. Однако многие непосредственные участники событий тех лет рассказывают обратное. В качестве примера – история от бывшего военного прокурора 3-й Московской коммунистической стрелковой дивизии Николая Михайловича Котляра из его книги «Именем закона».
В начале лета 1942 года в землянку прокуратуры вошёл взволнованный комиссар 371-го стрелкового полка Петровский и принёс крайне неприятную новость: один из его бойцов подозревается в членовредительстве. До той поры в дивизии подобных случаев не было. Военный прокурор армии дал на разбирательство два дня.
Николай Михайлович привлёк к расследованию опытного следователя Николая Дыбенко. Первым делом они направились в медсанбат, где лечился подозреваемый. Доктор заявил, что не исключает попадания осколка мины, которым бойцу К. срезало пальцы на правой руке. Но больше похоже на их отсечение холодным оружием, одним сильным ударом.
Прежде чем беседовать с К., следователи пошли к его боевым товарищам. Ничего плохого они не рассказали, только отметили у красноармейца паническую боязнь обстрелов. Немцы лупили из миномётов ежедневно, и в такое время К. не покидал окопы даже на обед. Ранило его в период с 11 до 12 часов, когда он был отправлен к старшине за табаком. А ещё подтвердилось, что подозреваемый – левша. Взяв у командования полка схему миномётного обстрела в тот день, Котляр и Дыбенко вызвали подозреваемого на допрос.
К. вёл себя спокойно и на вопросы отвечал, явно подготовившись. Но многое шло вразрез с имеющейся информацией. На предполагаемом месте происшествия, показанном бойцом (в кустах на опушке леса) никаких видимых повреждений тоже не нашлось, а ведь осколки мины в одиночку не летают. Не было и следов крови. Однако предъявлять обвинение не спешили, поскольку прямых улик не было.
Многое прояснило бы орудие преступления, и его после тщательных поисков нашли: пропавший у повара топорик с запёкшейся кровью метрах в двухстах от того места, которое показывал К. Закрепляя доказательную базу, разыскали несколько подобных топориков и составили протокол опознания поваром своего имущества. Запросили разрешения у прокурора армии на продление следствия и умудрились в течение 3-х дней через прокуратуру фронта получить экспертизу отпечатков пальцев на топоре. А ещё нашли свидетеля, которому К. сообщил, что нашёл способ спастись от гибели на войне.
На заключительном допросе К. долго увиливал и всё отрицал, пока ему не предъявили топор с результатами дактилоскопической экспертизы. Он сник, во всём сознался и даже показал следователям немецкую листовку, натолкнувшую его на преступление. В ней содержался призыв к красноармейцам калечить себя, чтобы остаться в живых. Приговор трибунала был предсказуем: расстрел. Однако командир дивизии полковник Анисимов пожалел бойца и приговор не утвердил. Расстрел заменили длительным сроком лишения свободы.
Лет через 15 к Николаю Михайловичу в метро подошёл человек и, извинившись, поинтересовался, не он ли был прокурором 3-й Московской дивизии? Получив утвердительный ответ, показал обрубок правой руки и представился. Слёзно попросил посидеть с ним в кафе, ему явно нужно было выговориться. За чашкой кофе К. рассказал, что освободился по амнистии, устроился на завод, женился. А напоследок с горечью произнёс: «Сынишка спрашивает: папа, ты был ранен? Почему тебя не наградили? Такие же вопросы на работе задают. Так паршиво на душе, что жизнь не в радость».
Прокурор слушал его, а сам думал о тех, кто, исполнив свой воинский долг, лежат сейчас в братских могилах. Что они ответили бы ему? А вслух сказал, что каждый сам выбирает свою судьбу. Собеседник сгорбился и виновато кивнул.
