Если бы у меня была возможность хоть раз в жизни совершить путешествие во времени и очутиться в другой эпохе, в другой стране, я бы не раздумывая отправился в XIX век, всё равно - в Россию ли, в Западную Европу, в США или в любую из многочисленных европейских колоний. Я был бы счастлив стать хотя бы на несколько дней современником Ван Гога и Левитана, Чехова и Уитмена, Сперанского и Эйфеля, братьев Джеймс и Ницше. Кажется, XIX столетие стало темой моих спонтанных и нерегулярных медитаций лет пять назад, когда я в течение года преподавал историю в школе. Помню, однажды я поймал себя на мысли, что сформировавшаяся в XIX веке колониальная система представляется мне куда большим благом, чем нынешнее обнищание свободного третьего мира и стихийное бегство бывших рабов и слуг в метрополии. Наблюдая за дикими и невежественными школьниками, я как-то вдруг понял, почему для людей того времени было совсем не очевидно, что рабство и сословное деление общества - это безусловное зло, и почему они так горячо об этом спорили. Как раз в ту пору я открыл для себя "Квинтет" Бродского, и в нём я тоже услышал XIX век, точнее, тоску по его размаху и печаль об обречённости его добрых начинаний:
Веко подёргивается. Изо рта
вырывается тишина. Европейские города
настигают друг друга на станциях. Запах мыла
выдаёт обитателю джунглей приближающегося врага.
Там, где ступала твоя нога,
возникают белые пятна на карте мира.
<...>
"Где это?" - спрашивает, приглаживая вихор,
племянник. И, пальцем блуждая по складкам гор,
"Здесь" - говорит племянница. Поскрипывают качели
в старом саду. На столе букет
фиалок. Солнце слепит паркет.
Из гостиной доносятся пассажи виолончели.
Конечно, границы XIX века надо очерчивать не по формальным нулевым точкам календаря: этот век длился не сто лет, начался не в 1800-м году и закончился не в 1900-м. В плоскости событийной началом XIX века стали Révolution française и эпохальный лозунг Максимилиана Робеспьера: "Свобода, равенство, братство". Предложенное тогда французами определение свободы стоит дороже сотни греческих и немецких философских трактатов, разглагольствующих о вопросах нравственности и политики: "Свобода состоит в возможности делать всё, что не наносит вреда другому". XIX столетие началось с провозглашения свободы, законности и гуманности высшими и непреложными ценностями цивилизованного общества. Провести вторую границу этой эпохи куда сложнее. Первая мировая война, по которой обычно эту границу проводят, всё же явление совсем другого порядка, чем Французская революция 1789 года. Несмотря на порождённый ею хаос в умах и сердцах европейцев, она не только не побудила их отказаться от великой французской триады, но ещё больше распалила в них жажду свободной жизни в справедливом и гуманном обществе. От грохота пушек Первой мировой рухнула вовсе не демократия - отправились в утиль целых четыре империи, две из которых, Османская и Российская, существовали веками и казались незыблемыми. Острые социально-политические дискуссии и порождённые ими радикальные социальные эксперименты я бы тоже отнёс к XIX веку: ничего принципиально нового коммунисты и фашисты не сказали, они всего лишь довели до абсурдного и страшного предела идеи социал-дарвинизма и марксизма. Мне кажется, по-настоящему значимый рубеж какой-то новой эпохи стал различим только после Второй мировой войны. Его сформировали Хиросима и Нагасаки, развал Британской империи и последовавшая за ним глобальная деколонизация, превращение США в сверхдержаву и проникновение телевизора в каждый дом. Идеал этой новой эпохи - уже не свобода вкупе с равенством и братством, а личный и корпоративный успех. Пророки и герои XX века - не учёные и писатели, а кинозвёзды и спортсмены. Триаду Робеспьера потеснила триада Конора МакГрерога: "Уверенность в себе, положительный настрой, усердная работа".
Впрочем, идеализировать XIX век едва ли кому-то придёт в голову. Мы знаем о нём намного больше, чем о любом другом из предшествовавших ему столетий, и потому все его безобразия на виду и нам хорошо известны. Пророк свободы Робеспьер был и идеологом терроризма: именно ему принадлежит тезис о том, что террор "является проявлением добродетели". Ницше сошёл с ума, Ван Гог застрелился, Сперанский умер от простуды. В начале XIX века девять из десяти человек жили за чертой бедности. Каждый третий ребёнок не доживал до пятилетнего возраста. Читать и писать умел каждый десятый. Рабочий день продолжался 12-16 часов, а о таком явлении, как оплачиваемый отпуск, можно было разве что мечтать. Войны следовали одна за другой и, кажется, это воспринималось как нормальное положение вещей: русско-персидские и русско-турецкие, наполеоновские, крымская, франко-прусская, гражданская война в США... Всё это так. С точки зрения социально-политической образ "железного века", как нередко называют XIX столетие, малопривлекателен: грохот и лязг громоздких машин, чадящие чёрным дымом фабрики и заводы, ютящиеся в каморках бесправные люди. Но есть и другие измерения жизни, огромные внутренние пространства, облик которых зачастую отличается от происходящих на поверхности времени событий не меньше, чем внутренние монологи чеховского архиерея от его социальной личины.
XIX век притягателен своей пограничностью, зыбким равновесием между метафизикой и прагматизмом, традицией и новаторством, аристократизмом и эгалитаризмом. XX век на этом канате не удержался: прекрасное и доброе перестали быть само собой разумеющимися ценностями, усталость от безуспешных поисков предельной истины сделала европейский мир циничным и мелочным. Стиль и манеры людей XIX века кажутся нам сегодня наивными, напыщенными или скучными. Но нельзя не признать, что их сдержанность и изысканное многословие - не от лицемерия и скованности обычаями, а от благородства души, трепетного вдохновения и жажды истины. Вот, например, строки из известного стихотворения князя Вяземского, которое он написал в 1839-м году, когда ему было уже под пятьдесят:
Любить. Молиться. Петь. Святое назначенье
Души, тоскующей в изгнании своём,
Святого таинства земное выраженье,
Предчувствие и скорбь о чём-то неземном,
Преданье тёмное о том, что было ясным,
И упование того, что будет вновь;
Души, настроенной к созвучию с прекрасным,
Три вечные струны: молитва, песнь, любовь!
Кажется невероятным, что эти стихи написал не робкий юноша, а почтенный господин в мундире, вице-директор департамента внешней торговли Министерства финансов! Словарь Вяземского насквозь религиозен: "молитва", "святое назначенье", "святое таинство", "преданье", "упование". Но на то он и XIX век, чтобы тот же Вяземский начертал пером в своей записной книжке: "Зачем облекаем мы всегда Бога человеческими понятиями? Зачем называть Его "отцом"? Что за отец, который о детях не печётся и дал им волю проказничать, как хотят, чтобы иметь жестокое удовольствие наказать тех, которые от него отшатнулись. Отец ещё в колыбели выставил меня на большую дорогу, приложил какое-то наставление, часто непонятное, и требует, чтобы я всегда его помнил, любил и благодарил. За что и как буду любить его?". Вот оно, зыбкое равновесие XIX века - душа воспринимает мир как святое таинство, поёт и молится, но отказывается признавать творцом и совершителем этого таинства властолюбивого божественного монарха, выдуманного архаичными людьми. В этом отношении XIX век сложнее и интереснее эпохи Просвещения: на смену лобовому противостоянию христианства и атеизма в западной Европе приходит либеральная теология, а у нас в России - новое религиозное сознание с его идеалом слияния неба и земли, духа и плоти, Христа и Диониса. Новая метафизика освобождается как от панциря понятий и систем, так и от пелёнок наивного религиозного символизма. Она признаёт правоту Фейербаха с его тезисом о том, что "чем ограниченнее кругозор человека, чем меньше он знаком с историей, природой и философией, тем искреннее его привязанность к своей религии", и она же соглашается с Ренаном в том, что "мы - христиане, даже если бы и расходились во всех отношениях с предшествовавшим нам христианским преданием".
Политические споры и конфликты того времени, бесконечные демонстрации и петиции, реформы и революции свидетельствуют о том, что люди наконец-то очнулись от благочестивого религиозного гипноза и осознали, в каком кошмаре они на самом деле живут. Такие малосимпатичные мне личности как Огюст Конт и Карл Маркс, тем не менее, лили воду на ту же мельницу, что и Гюго своими "Отверженными" или Репин "Бурлаками на Волге". Наука, индустриализация, прогресс - всё это уже следствия того отчаянного мужества, с которым люди взяли на себя ответственность за собственную жизнь. Да, они заблуждались и совершали ошибки, но выбранное ими направление в сторону свободы, законности и гуманности было и остаётся единственно верным в условиях нашего существования. Стало понятно, что могущество и доброта божественного монарха сильно преувеличены, как и справедливость земных господ. Наука не сделала людей счастливыми, но она, как минимум, открыла множество жизненно важных истин вроде той, что от родильной горячки избавляют не молитвы, а мыло и спирт. Думаю, лучше всего дух и смысл XIX века выразил сильно недооценённый у нас в России американский прагматизм. Знаменитый "принцип Пирса" гласит: "Для того чтобы выявить смысл какого-либо утверждения, мы должны лишь определить тот способ поведения, который оно способно вызвать: в этом способе поведения и заключается для нас всё значение данного утверждения". Этим ключом открываются замки, на которые заперты все основные темы и проблемы нашей жизни: добро и зло, идеализм и материализм, диктатура и демократия, потребление и процветание. Прагматизм, как его понимал и описывал Уильям Джеймс, "означает искренний отказ от рационалистического метода и признание господства метода эмпирического. Это означает открытый воздух, многообразие живой природы, противопоставление догматизму, искусственности, притязаниям на законченную истину".
Великий век европейского колониализма и империализма, XIX столетие разбудило к жизни весь мир и запустило беспрецедентный по своим масштабам процесс культурного обмена и взаимопроникновения. Нет ничего более чуждого духу этой эпохи, чем провинциализм. Какие бы войны ни вела Россия, политическая и культурная граница с Западом всегда оставалась открытой. Наследие Pax Britannica это вовсе не разорённые англичанами страны третьего мира, а единое языковое пространство, в котором больше нет барьеров для общения и дружбы между жителями Нью-Йорка и Хараре, Мельбурна и Калькутты. Маловероятно, что без англичан Индия стала бы сегодня "самой большой демократией в мире" и мировым центром офшорного программирования. Масштабы угнетения местного населения европейцами вплоть до самого недавнего времени были сильно преувеличены - до прихода колонизаторов местные правители подавляли своих подданных ничуть не меньше, а зачастую и больше. Колонизаторский проект дискредитировал себя своими хищническими методами, но я не думаю, что ошибочным был сам замысел трансляции европейских ценностей на весь мир. Во всяком случае, достойной альтернативы ни Пакистан, ни Зимбабве, ни Сомали, ни другие бывшие колонии предложить миру не смогли и едва ли когда-нибудь смогут. Сегодняшняя глобализация - это, по существу, всё тот же европейский колониализм, у которого вырвали когти и жало. Заполонившие Францию и Англию арабы волей-неволей свидетельствуют о том, что европейский мир куда комфортней и безопасней для жизни, чем пресловутые традиционные общества со всей их экзотической национальной самобытностью.
Для XIX века можно найти более точные и содержательные характеристики, чем "эпоха машин" или "век демократизации". По-моему, самой главной отличительной чертой того времени является надежда, активная устремлённость в лучшее будущее. Не так важно, ожидали ли от этого будущего пришествия Сверхчеловека или заключения Третьего завета - его ждали с надеждой и его творили своими руками. Это время было не столь наивным, как эпоха Просвещения с её верой в разум, но не было оно и столь циничным, как наше время с его культом комфорта и благополучия. Люди жили большой мечтой о всём человечестве, они спорили друг с другом и истово трудились из-за этой большой мечты. Оглядываясь на XIX век, вслушиваясь в него, грустишь не оттого, что мир стал хуже - не стал, в общем-то, - но оттого, что миру никогда не удаётся удержаться на высоте, не потеряв равновесия и не разбившись о наглую землю. И звучит в голове безнадёжный чеховский вопрос: "Где оно, куда ушло моё прошлое, когда я был молод, весел, умён, когда я мечтал и мыслил изящно, когда настоящее и будущее моё озарялось надеждой?"...