Глава 5
Еще через несколько дней, сдав дела и получив отпускные, я с женой уезжаю в отпуск. Отдыхать есть с чем. У нас более двух тысяч рублей, составляющих в то время немалую сумму и книжка валютных сертификатов. Помимо этого, я прихватываю с собой десяток банок икры и всю воблу, полученные за поход.
До Мурманска добираемся все той же «Ракетой», с комфортабельным салоном и льющейся из динамиков музыкой, и сразу же направляемся в «Березку».
Это магазин, предназначенный для моряков загранплавания, где за валюту можно приобрести различные импортные товары. Там покупаем легкую итальянскую куртку для меня, кое-что из вещей и парфюмерии для Татьяны, после чего уезжаем в аэропорт.
Билеты на самолет нами куплены заранее, и через несколько часов мы совершаем посадку во Внуково, откуда я звоню на работу нашему «муровцу» Мартыненко.
Виталька оказывается на месте и проявляет по этому поводу бурную радость, требуя, чтобы мы немедленно приезжали к нему домой.
- Жену и тещу я сейчас предупрежу и сам буду, как только освобожусь! - орет он в трубку.
Трехкомнатную квартиру тестя, в которой проживает Виталий, я знаю, так как бывал у них, и вместе с ребятами из нашей группы гулял на свадьбе приятеля. Расположена она в добротном кооперативном доме в районе Шаболовки, неподалеку от общежития, где мы проживали.
Туда добираемся на такси, с удовольствием обозревая уже совсем летнюю столицу.
Оставив Таню присматривать за вещами, в расположенном поблизости «Гастрономе» покупаю пару бутылок коньяка и роскошный шоколадный набор, после чего поднимаемся наверх. Здесь нас уже ждут, и после взаимных приветствий препроваживают в гостиную. Обменявшись новостями, мы приводим себя в порядок, и женщины начинают накрывать стол. В этот момент в прихожей раздается звонок и на пороге появляется Мартыненко, с ящиком пива в руках.
- Кому что, а Витальке пиво, - улыбается теща.
- Не Витальке, а Валерке,- заявляет приятель, и, поставив ящик на пол, заключает меня в медвежьи объятия.
- У них там, мамаша, пиво дефицит, как у нас вобла.
- Или я неправ?- лукаво смотрит на меня.
- Считай наполовину, воблы у нас с тобой навалом.
- Ну, а теперь к столу, - приглашает нас теща, - все остывает.
Первый тост поднимаем за встречу и принимаемся за душистый наваристый борщ с молодым чесноком.
- Как тебе борщец? - подмигивает приятель.
- М-м-м, бесподобно,- мычу я, отправляя в рот очередную ложку.
- Наш, украинский, сам их учил, - кивает на жену.
- Угомонись, соловей, - смеется Татьяна, - ты кроме яичницы ничего готовить не умеешь!
- А вот и умею,- заявляет Виталик,- картошку в мундире. На Хавской сколько переварили ее в чайнике.
За столом хохот.
Когда обед переваливает за середину и первый голод утолен, с работы возвращается тесть и вручает нам громадный арбуз. Для этого времени года, в Москве он редкость и стоит чрезвычайно дорого.
- Ты где его взял, старик? - округляет глаза хозяйка.
- Там где и положено, на рынке.
- И сколько ж он стоит?
- Не знаю, мне его азиаты подарили, подвозил их из аэропорта.
Тесть у Виталика из старых московских таксистов, знавших тогдашнюю столицу не хуже любого гида.
- А ты, Валер, куда прилетел? – обращается он ко мне.
- Во Внуково.
- Вот незадача, - искренне огорчается старик,- разминулся с вами, а то б по блату подвез.
- Да ладно, батя, еще подвезешь, давай за стол,- вмешивается приятель и обед продолжается.
Завершаем мы его арбузом, оказавшимся сахарной спелости, после чего женщины убирают со стола и делятся с Таней последними столичными новостями, а мы перемещаемся на кухню, где смакуем фирменное «Останкинское» с астраханской воблой.
Со слов Виталия служба у него ладится, хотя работы невпроворот.
В Москве орудует серьезная банда, ограбившая несколько ювелирных магазинов и в том числе знаменитую «Малахитовую шкатулку» на Новом Арбате. В связи с этим вся столичная милиция стоит «на ушах», а сотрудники МУРа, в одном из подразделений которого трудится мой приятель, не вылазят из засад.
- Это тебе не шпионов ловить, - подначивает меня Мартыненко, - у нас публика безбашенная, им человека грохнуть, что муху пришибить.
- То-то тебя чуть не пришибли зимой, - вмешивается тесть,- почитай месяц в госпитале провалялся.
- Это действительно так? - спрашиваю я.
- Да, получил по кумполу в засаде, - шкуря очередную воблу, - смеется приятель. - Но ты же знаешь, он у меня крепкий, а бандюг тех мы все равно повязали.
На следующий день просыпаемся поздно. Старики уехали на рынок, и мы в квартире вчетвером. После завтрака наши Татьяны отправляются в поход по магазинам, а мы с Виталием едем к нему на работу. Приятелю хочется познакомить меня с коллегами.
- Только по дороге заедем в одно место, я там выемку оформлю, - заявляет он.
- Что за выемка?
- Да тут, понимаешь, такое дело. С неделю назад на Старом Арбате зарезали солидную пару - мужа с женой. С дамы сняли старинное колье с бриллиантами. А вчера мне «полосатый» отзвонился, что на днях это колье у одного барыги проявилось. Вот и заедем к нему.
- Не лучше ли получить санкцию на обыск?
- Э-э, - машет рукой Мартыненко, - пока ее оформишь, вещица может уплыть, тут поспешать надо.
- А бланк протокола на выемку у тебя хоть есть?
- Обижаешь, начальник, - смеется Виталик, - сам - то хоть раз ее проводил?
- Пока не доводилось.
- Ну так учись, пока я добрый.
На метро мы добираемся до стадиона «Динамо» и переходим на противоположную сторону Ленинградского проспекта, где на первом этаже одного из домов располагается мастерская по ремонту ювелирных изделий.
- Кажется здесь, - бормочет Виталий, и мы входи внутрь.
В небольшом зале пустынно, за стеклянной перегородкой, склонившись над столами, сидят несколько мужчин, неспешно манипулирующих с бижутерией.
- Витек,- негромко окликает Мартыненко самого молодого из них.
Тот встает из-за стола и подходит к нам.
- Давай выйдем, нужно один вопрос перетереть, - говорит ему приятель.
- Не могу, я на работе, - отвечает тот и собирается вернуться на свое место.
- Я тоже,- отвечает Виталька и показывает ему удостоверение.
Этот довод оказывается более убедительным, и мы втроем выходим на улицу, где присаживаемся на скамейку в расположенном между домами сквере. По утреннему времени он тоже немноголюден - несколько гуляющих с малышами старушек и группа студентов, что-то живо обсуждающих на противоположной стороне аллеи.
- Ты понял, из какой мы конторы? - вкрадчиво интересуется у парня Виталий. Тот явно напуган и утвердительно кивает.
- Ну и отлично, - продолжает Мартыненко. Сейчас я буду задавать тебе вопросы, а ты на них отвечать. Если вздумаешь туфтить, поедешь с нами. Идет?
Тот нервно сглатывает и вновь кивает головой.
- Кто тебе на днях колье с камешками принес? – почти шепчет приятель, вплотную наклоняясь к собеседнику.
- Какое еще колье? Никто мне ничего не приносил! - бледнеет тот.
- Ты плохой мальчик, - так же вкрадчиво цедит Виталька и молниеносно бьет его в живот. Парень вслипывает, и хватая ртом воздух, начинает сползать со скамейки.
- Ну вот, уже и ушибся, -сокрушается Мартыненко, и водворяет его на место.
- Так кто принес, а то я не расслышал, - снова склоняется к своей жертве.
- Седой, с Маросейки, - хрипит парень, пытаясь отстраниться.
- Ой врешь, баклан, - напевно тянет Мартыненко, - он же у хозяина чалится.
- Не вру, с месяц как откинулся.
- Ладно, Седого мы навестим. Колье где?
- Здесь, в сейфе, - кивает парень в сторону мастерской.
- Ну, так давай, быстренько неси, только не вздумай подорвать по дурости, - хлопает его Виталий по плечу.
- А мне ничего не будет?
- Ты неси, а там посмотрим!- внезапно обозляется Мартыненко.
Парень уходит, и я высказываю приятелю все, что думаю о его методе допроса.
- А чего? Нормальный метод,- ухмыляется Виталий,- битие определяет сознание. С такими уродами по другому нельзя. Думаешь, он не знает, что колье с убитой сняли? Отлично знает. Москва слухами полнится.
И на таких делах этот деятель уже попадался, да легко отделался. Не ясно только, чего Седой к нему сунулся. Видать не без нашего участия в столице с деловыми барыгами проблема.
Парень появляется через несколько минут и, присев на скамейку, передает Виталию замшевый чехол, из которого тот извлекает колье. Такие я видел только в музее.
- Валер, - давай за понятыми, бросает он мне,- расстегивая молнию папки.
Я подхожу к студентам, которые уже давно на нас пялятся и, представившись работником милиции, приглашаю двух из них в качестве понятых. Составив протокол, Мартыненко отпускает ребят и прячет колье в папку.
- Ты пока тоже свободен, рекомендую сказаться больным и сегодня побыть дома, - миролюбимо советует он парню. - Седой ведь не знает, где ты обитаешь? Не знает, ну и ладненько. Телефон дома есть? – записывает номер телефона.
- Так что пока сиди дома и не высовывай носа, мы тебя пригласим.
- А если меня Седой найдет? - испуганно спрашивает парень.
- Думаю не успеет, - смеется Виталий.
Когда он уходит, выходим на проспект и ловим такси.
- На Пятницкую, по заданию! – бросает Мартыненко водителю, демонстрируя ему удостоверение. Тот явно не в восторге, но повинуется и резко трогает с места.
- Почему ты его не задержал? - имея ввиду парня, интересуюсь я у сидящего рядом Виталия.
- А зачем? Из него хороший осведомитель получится. Наши «полосатые» именно так и приобретаются, - смеется приятель.
- А чего мы едем на Пятницкую? Вы ж на Петровке сидите.
- У нас там свое помещение имеется.
Теперь я понимаю, что мы следуем на конспиративную квартиру.
Она располагается на третьем этаже жилого дома, неподалеку от райотдела милиции.
Приятель открывает дверь своим ключом и через темную прихожую мы проходим в одну из комнат, из которой слышатся голоса. Она довольно просторная, с зашторенными окнами. Из мебели в комнате – диван, несколько кресел, большой несгораемый сейф и двухтумбовый стол, позади которого матово отсвечивает полировкой громадный музыкальный комбайн, неизвестной мне модели.
За столом беседуют трое мужчин, один из которых явно начальник. Он значительно старше двух других и, по-видимому, только что их отчитывал. Во всяком случае, выглядят парни далеко не весело.
- Ну, а ты чем обрадуешь? - обращается он к Виталию, жестом приглашая меня садиться.
- Все путем, Викторыч, - цацка у меня. Достает из кармана колье и передает тому.
- И кто ж его работал?
- Седой.
- Вот сучара, он что же, уже откинулся?!
- Получается так.
- Добро. Вы оба, - тычет пальцем в оперативников, дуйте на Маросейку, и без Седого не возвращайтесь.
Только сами к нему не суйтесь, найдите участкового, там вменяемый мужик. По результатам отзвонитесь.
Те мгновенно исчезают.
- Ну, а теперь знакомь меня с приятелем. Что он твой однокашник и «конторский» опер, я уже знаю.
Виталий представляет нас друг другу и добавляет, что я к тому же его земляк, из Донбасса.
- Из Донбасса говоришь? - оживляется тот, - а поточнее?
- Из Брянки.
- Знаю такую, смеется начальник. - Ну, а я из Артемовска.
После этого официальная часть заканчивается, и Виталий предлагает отметить встречу.
- Не возражаешь? - лукаво щурится земляк.
Я не против и даже изъявляю желание сходитьв ближайший «Гастоном».
- Не спеши, - останавливает он меня,- мы люди хоть и не богатые, но хорошему гостю всегда рады. Виталь, поскреби на кухне по сусекам, а я пока начальству отзвонюсь.
Не желая мешать разговору, направляюсь вслед за Мартыненко, на ходу осматривая квартиру. В ней еще две комнаты с закрытыми дверями, ванная с туалетом и кухня, где находятся холодильник, шкаф-пенал и стол, на котором приятель уже кромсает колбасу и хлеб.
- Там, где-то, еще лещ должен быть, посмотри пожалуйста, - обращается он ко мне.
Леща в холодильнике не оказывается, зато на нижней полке обнаруживаю пару сырков «Дружба» и привявший лимон.
- Вот, все что нашел,- демонстрирую их Виталию.
- Для начала пойдет, - бормочет он, - потом еще прикупим.
Уложив снедь в пластиковую посуду и прихватив несколько таких же стаканов, возвращаемся в комнату.
На столе начальника, на разостланной салфетке, уже стоит бутылка коньяка и лежит плитка бабаевского шоколада, а сам он безуспешно пытается вставить магнитную кассету в панель музыкального комбайна, переливающуюся цветовой гаммой.
- Виталь, наладь музыку, я, наверное, никогда в этой хреновине не разберусь, - оборачивается начальник.
- Ты, земляк, как к оркестру Поля Мориа относишься?- обращается он ко мне.
- Хорошая музыка, для души.
- Вот и я того же мнения.
- Поставив тарелки, приятель ловко разбирается с комбайном и из его колонок тихо льется навевающая грусть мелодия «Каравана».
В это время звонит телефон.
- Да, - снимает трубку Викторович. - Считайте, вам повезло. Подъезжайте сюда и не забудьте, что вы должники Мартыненко. Кладет трубку на рычаг.
- Ребята отзвонились. Твой Седой со вчерашнего вечера парится в сто пятом, за драку в кабаке. Пока с ним работают местные, а ты подключишься завтра, с утра. Не будем же портить мероприятие, - подмигивает мне.
Виталий разливает коньяк, мы пьем за встречу и закусываем. Вскоре подъезжают оперативники с солидным пакетом, и наш стол пополняется «Столичной», копченой колбасой, чебуреками и свежими овощами. Второй тост поднимаем за присутствующих и плотно закусываем.
Когда возникает необходимость подрезать колбасы, начальник достает из стола небольшой изящный кинжал и без усилий разделывает каменной твердости сервелат.
Перехватив взгляд, передает кинжал мне и интересуется, что я могу о нем сказать.
Рассматриваю оружие. Это явно раритетная вещь с клинком из голубоватой стали и рукояткой слоновой кости, оправленной в бронзу. В верхней части лезвия, под эфесом, выбито клеймо в виде миниатюрной короны и надпись на латыни «Толедо».
- Думаю, что это испанский кинжал, причем довольно старинный.
- Правильно мыслишь, - кивает начальник, - у тебя в руках толедский клинок семнадцатого века, музейная, между прочим, вещь. Представляешь, сколько за триста лет им народу перерезали?
Я не представляю, но утвердительно киваю головой.
Постепенно разговор за столом набирает силу. Он сопровождается различными историями из муровской практики, солеными анекдотами и шутками. Когда спиртное заканчивается, не желая оставаться в долгу, я покупаю коллегам пару бутылок «Белого аиста».
Расстаемся мы поздним вечером, чрезвычайно довольные общением и на прощание обмениваемся служебными телефонами - пути Господни неисповедимы.
Следующий день мы с Таней посвящаем походам по универсальным магазинам столицы, где закупаем подарки для своей многочисленной родни, а заодно и для так радушно встретивших нас хозяев.
Утром четвертого дня из Внуково, куда нас доставил на своем такси Виталькин тесть, вылетаем в Ворошиловград.
Отпуск проходит в общении с родственниками и друзьями, по украинским традициям сопровождающимся обильным застольем и исполнением малороссийских песен.
В эти дни выясняется, что Таня беременна и по взаимному согласию мы принимаем решение, что рожать ей необходимо в нормальных условиях, на родине. На этом же настаивают и наши родители...
Глава 6.
Из отпуска возвращаюсь в середине июля, встретив перед этим совершенно случайно своего близкого друга по учебе в горном техникуме Сашу Бондаренко.
В то время он работает водителем у директора шахты им. Чеснокова и заочно учится в Стахановском горном институте. Не думали мы тогда, что впоследствии наши пути на многие годы вновь тесно сойдутся.
В Заполярье уже чувствуется дыхание осени, хотя погода еще солнечная.
Сразу же после возвращения из отпуска, по указанию руководства Особого отдела флотилии, я дополнительно принял в оперативное обслуживание вспомогательные службы штаба 31 дивизии АПЛ. Вместе со штабом, они располагались на плавказарме финской постройки, или как у нас говорили ПКЗ, отшвартованной в заливе неподалеку от флотилийского отдела.
Курировал штаб непосредственно Лисицын.
Мне же поручалась оперативная работа в «низах», с многочисленной обслугой, состоявшей из офицеров, мичманов и матросов.
Начинать ее пришлось с нуля, поскольку там, как говорят, «конь не валялся». Почему наш прежний начальник, многоопытный и дотошный. Касаткин оставил без внимания всю эту штабную «вольницу» было непонятно. Как известно, лакеи и горничные, знают все то, что знают и их патроны, а порой и больше. То же самое и в военной системе.
Ознакомившись с делами личного состава ПКЗ, решаю не откладывать все в «долгий ящик » и немедленно побывать на объекте.
Работа у нас была организована так, что день отводился для встреч с помощниками, а вечер для документирования и анализа полученной информации.
Поэтому только выполнив все эти процедуры, примерно в ноль часов, нацепив на рукав кителя сине-белую повязку «РЦЫ», я нагрянул на ПКЗ, в помещения нижних чинов штаба.
Там царствовали Содом и Гоморра. Вахтенный на нижних палубах отсутствовал. Каюты командира и дежурного помощника заперты, и из последней доносится разухабистая песня про Мурку. По коридорам дефилируют полуодетые моряки в тапочках, отдельные их которых явно навеселе. На меня ноль внимания. Захожу в кубрик. Там дым коромыслом.
В дальнем углу, у иллюминаторов, группа полуголых моряков покрытых татуировками, с хохотом и матерками сражается в «козла», с грохотом всаживая костяшки домино в пластик стола. На переднем плане, удобно возлежа на койках, несколько мордастых старшин, один из которых с повязкой вахтенного на рукаве форменки, покуривая, внимательно слушают декламацию стоящего посреди кубрика на «банке» рослого матроса с фингалом под глазом, явно первогодка.
Держа руки по швам и опустив голову, он мрачно изрекает, сколько осталось до дембеля славному старшине 1 статьи Сайкину.
Эта картина мне знакома по срочной службе в подплаве на этой же базе, но молодых на тумбочку у нас не ставили. Да и «годковщины», как таковой, в то время на лодках не было. Подхожу к мученику на банке, становлюсь рядом.
Старшина с повязкой на рукаве нехотя поднимается с койки. Остальные неспешно прячут дымящиеся сигареты, гитарист сбавляет ритм, но продолжает бренчать. Несколько секунд смотрим друг на друга. В кубрике постепенно устанавливается тишина.
-Дай! - протягиваю руку к музыканту. Гитара явная дешевка стоимостью в девять рублей, оклеена полуголыми девками. Швыряю ее за себя, в коридор. Инструмент летит по линолеуму палубы и издает первый чистый аккорд, врезавшись в дверь каюты дежурного.
Одновременно рявкаю - Команде п-а-адъем! Построиться на среднем проходе! Время пошло!
Через пару минут в шеренге передо мною стоят два десятка моряков.
На правом фланге все бодрствовавшие - это старослужащие, старшины и матросы, их человек семь. Дальше отдыхавшие - это молодые, перепуганные и ничего не понимающие.
- Дневальный, ко мне! Этих,- указываю на годков, - переписать. Дежурного на выход. Вы-пал-нять!
Мордоворот с повязкой начинает что-то нехотя черкать в замызганном журнале.
- Товарищ лейтенант, дежурный по команде, мичман Шилов, - вкрадчиво слышится из-за спины. Оборачиваюсь. Передо мною пожилой коренастый «сундук» с широкими шевронами и звездами на рукавах габардинового кителя. На широкой груди два ряда орденских планок и жетон « За дальний поход». Служака на сильном «подогреве», но держится вполне устойчиво.
-Вы из штаба дивизии?
-Берите выше, флотилии, - так же вкрадчиво отвечаю я.
-Прошу в каюту,- делает радушный жест.
- С удовольствием, список этих героев резерва, - показываю старшине на годков,- занесешь через пять минут.
В каюте дежурного явно пьянствовали, что следует из специфического запаха который не может перебить даже сильный сквозняк, врывающийся в эту обитель через отдраенный иллюминатор. Присаживаемся за стол, на котором графин и несколько пустых стаканов. Беру один из них, нюхаю - пахнет спиртом. Мичман неуверенно ерзает в кресле.
- Так вы помдеж по флотилии? Рад, очень рад! Давненько к нам оттуда не заглядывали. Мичман икает.
- Знаю, давненько, только я не оттуда.
-Из штаба тыла?! - оживляется ветеран и снова икает.
-Почти. Я из Особого отдела. Ваш новый куратор...
Челюсть ветерана отвисает. Трясущейся рукою он пытается расстегнуть тугие крючки на вороте кителе.
Стук в дверь. На пороге возникает старшина с бумажкой в руке. Беру, читаю. В ней переписаны фамилии и должности годков. Почти все они вестовые и коки (по-местному гарсуны) из кают-компаний старшего и среднего офицерского состава штаба.
-Заходи, - приглашаю я. Постой пока. Ну, что будем делать, товарищ мичман? Этих в дисбат, - указываю на старшину,- вас на пенсион?
Мичман тяжело сопит, выпучив глаза. У него похоже начинается приступ астмы.
-Не переборщить бы,- проносится в голове. Наливаю стакан воды, протягиваю ветерану. Он высыпает в пасть горсть каких-то таблеток и приходит в норму.
- Пшел отсюда!- внезапно рявкает на застывшего столбом старшину. Тот пулей выскакивает за дверь.
-Товарищ лейтенант, я ж оттрубил почти тридцать лет на флоте, из них половину на лодках. Всегда был в хороших отношениях с вашими ребятами еще со времен СМЕРШа, и Мариоз Галимович меня знает. Может, пожалеете старика?
Я это отлично знаю. По характеристике Габидулина мичман, в прошлом лодочник, действительно прекрасный специалист, уважаемый человек, но в последнее время увлекся «зеленым змием», попал в опалу и был списан на ПКЗ.
-Ну что ж, Иван Семенович, будем считать эту тему закрытой. К вам претензий у нас особых не будет. Но бардак в команде, а тем более «годковщину», пора кончать. Завтра всех этих героев, - показываю на бумажку,- после завтрака к Чичкареву на губу, пусть даст им жизни. Решите?
- Нет проблем,- веселеет мичман, тем более Мишка мне кореш. С командиром ПКЗ все утрясу.
-Добро. Спать буду у вас. Каюту найдете?
-А то, Галимыча каюта всегда готова. Сейчас бельишко сменим, и будь ласка. Стучит в переборку. Как черт из табакерки появляется все тот же старшина.
- Я мигом,- рокочет ветеран, и они исчезают. Через несколько минут возвращается с матросом, который быстро накрывает стол. На нем появляются истекающие соком котлеты и хлеб, масло, икра и окутанный душистым паром кофейник.
- Может по лампадке? – щелкает себя по горлу мичман. - Как-нибудь после, - сглатываю голодную слюну. На часах время перевалило далеко за полночь. С аппетитом едим. Прошу мичмана разбудить меня в шесть и сразу же пригнать всех годков и их жертву для беседы. Ухожу в каюту. Кругом тишина, все отдыхают и нам пора.
Утром первым беседую с молодым. Парень этот с Западной Украины, явно не глуп и не робок, но рассказывать о вечернем происшествии и причинах появления «фонаря» под глазом опасается.
Приходится использовать весь арсенал знаний по психологии личности, плюс создать у пострадавшего уверенность, что в команде все будет представлено так, как будто это информация получена именно от «годков».
Убедил. Предупреждаю, что для пользы дела буду на него орать. Делаю это, и выгоняю матроса из каюты. Больше для проформы, а также для ознакомления, беседую еще с несколькими членами команды.
Теперь, имея относительно полную картину событий, выхожу к стоящим в коридоре и слышавшим мой ор годкам. Они в шинелях, робах и сапогах - экипированы для препровождения на губу. Сообщаю, что пока молодой не желает ничего писать о прошлой ночи. Однако дальнейший разговор с ним впереди, после чего приглашаю самого унылого из них в каюту.
Парень подавлен. Сразу ставлю его перед выбором: только правда и «губа», или запирательство и «дисбат». Осознал. Заставляю подробно написать объяснение. Вызываю второго, третьего… Дознание закончено, проблем нет. И, главное, с людьми я немного познакомился, определился, кто есть кто. Это в нашем деле важно.
Выхожу из каюты. В кубрике, перед строем моряков, раскачиваясь с пятки на носок и заложив руки за спину, здоровенный капитан-лейтенант громогласно рычит.
- А кто из вас поднимет руку на молодого, так с поднятой рукой к прокурору и почапает. Поднял левую - пойдет с поднятой левой рукой, поднял правую - с правой. Такое вам мое командирское слово!
По дороге в отдел делаю крюк и навещаю моего старинного знакомого еще по срочной службе, начальника гарнизонной гауптвахты Михаила Ивановича Чичкарева. Теперь он уже старший прапорщик.
Это удивительный человек, о котором в гарнизоне, да и за его пределами, рассказывают всяческие байки, многие из которых правда. Короче, этот человек - ревностный почитатель Устава, созданный Творцом для надзора за его исполнением.
О Чичкареве можно написать книгу не менее популярную, чем о Чонкине, с той лишь разницей, что первый реальный флотский служака, а второй - плод больного воображения писаки Войновича.
Здание мрачной «губы» обнесено трехметровым глухим забором со спиралью Бруно на гребне и неизменной вышкой часового, на которой лет пять назад, приходилось бдеть и мне.
На плацу «губы» Чичкарев, вприпрыжку бегает перед строем застывших у ограды злостных нарушителей дисциплины. Он распекает арестантов за вчерашнее воровство продуктов и вина с баржи, которая пришла из Североморска для разгрузки.
После серии красочных военно-морских эпитетов, которыми прапорщик награждает разгильдяев, он передает их начальнику караула и приглашает меня в свой кабинет, где чисто и казенно. Как всегда зимой, помимо парового, в нем налажено и печное отопление. В обшитой жестью голландке весело трещат дрова.
Через несколько минут пьем дегтярно черный чай, с сушками и вспоминаем общих знакомых, побывавших в стенах гауптвахты. Прошу «достойно» принять завтра моих подопечных.
-Понял, сам ими займусь и покажу, что такое служба. Небо с овчинку покажется.
- Ну, до встечи, Михаил Иванович,- жму его сухонькую руку.
-Бывай лейтенант, если что, заскакивай. Вспомним старые дни. Что-то не так у нас пошло, замечаешь?
-Да вроде нет.
-Это плохо. А мы старики чуем. И Лева Матушкин и Василий Ефимович. Ну, да ладно, давай, езжай, не бредь душу.
-На камбуз, - бросаю задремавшему в УАЗе водителю и через десять минут мы на месте. Обед в самом разгаре.
Водитель идет в матросский, а я в «греческий» зал старшего офицерского состава. Там немноголюдно. Но наши - Габдулин, Гуменюк и Воронин на месте, допивают компот и о чем то весело травят. За столиками, кроме них, несколько командиров лодок со старпомами, два замполита и какой-то полковник в форме морской авиации.
- Ха! Явление Христа народу,- бурчит Мариоз Галимыч. А тебя в отделе начальник обыскался, наверное, голову оторвет.
Гуменюк призывно машет рукой - появляется гарсун.
-Быстро тащи лейтенанту поесть, давай, сынок, шустри. Через пару минут ем обжигающий рассольник, затем полтавскую котлету с чем - то. Все обильно запиваю компотом с несколькими пончиками. Коллеги молча наблюдают за мной.
-Ну и здоров же ты пожрать,- смеется Толя Воронин.
- Он и работать здоров,- парирует Габидулин.
Через полчаса мы в отделе. Докладываю Лисицину о результатах.
Удовлетворительно попыхивая сигаретой, он внимательно перечитывает объяснения старшин и аккуратно укладывает их в папку.
После этого звонит начальнику политотдела и договаривается о встрече.
-Сейчас напустим туману по высшему разряду.
Затем я докладываю о ночном вояже на ПКЗ и достигнутых результатах, а также высказываю предложения о дальнейших действиях, направленных на приискание помощников.
-Разумно, разумно,- бормочет он.
Забираю все бумаги и направляюсь в свой кабинет. В нем до синевы накурено и пряно пахнет цейлонским чаем.
За двумя сдвинутыми столами Габидулин, Гуменюк, Нечай и Дятчик самозабвенно забивают морского козла. Если учесть, что самый молодой из них Нечай весит под центнер, а остальные несколько больше, можно представить, с какой силой они вбивают несчастные кости в крышки столов. Ветераны явно проигрывают и злятся – в этом случае им придется пролезть под столом, по крышке которого победители будут лупить кулаками.
При моем появлении они в один голос предлагают прекратить игру, поскольку мне нужно срочно «описываться». После недолгих препирательств, гости покидают кабинет. А мы открываем верхнюю фрамугу окна и проветриваем его. Столы водворяются на место, начинаем работать. Я быстренько исполняю на пишущей машинке все необходимые документы.
Ровно в восемь вечера мы у адмирала. Василий Ефимович внимательно слушает Лисицина.
- А не зря оперативники прозвали тебя Ли-Си-Цин, поработали вы с Ковалевым за сутки неплохо. Разворошили этот гадючник в штабе, сейчас там политотдельцы шуруют. Давайте, не тяните с помощниками, задел есть. Жду оперативных результатов.
Затем одеваемся и выходим на крыльцо. На улице снег и мороз, воздух неподвижен. Ночь стоит дивная. На небе ни облачка и внезапно в его бездонной глубине со звоном вспыхивает северное сияние, рассыпавшееся на множество гирлянд, играющих всеми цветами радуги.
- Красота-то какая, смотри!- толкает меня в бок начальник. Для него это сияние первое. Для меня - четвертое. И привыкнуть к чуду природы невозможно. Его многократно пытались запечатлеть фото и кино репортеры, написать многие художники-пейзажисты. Не получилось. С относительным успехом отобразил это явление американец Рокуэл Кент.
В помещении отдела слышится команда - смирр-на!
На крыльцо неспешно выходит адмирал в распахнутой шинели, в сопровождении дежурного капитан-лейтенанта Саши Лазебного. Тот в щегольской мичманке с шитым крабом, отлично подогнанном кителе с белоснежным подворотничком. У бедра болтается ПМ во флотской кобуре.
- В нашей команде охраны, - вещает адмирал, - с обогревателями такое творят, что московский институт слабых и сильных токов, додуматься не может. Мне кажется, дай им в руки серп и молот, они и из них сделают обогреватель. А посему, после отбоя навести их. Не дай Бог казарму спалят.
- Вы домой? - поворачивается Василий Ефимович к нам, - так поехали.
Адмиральская «Волга» уже у подъезда, тихо урчит движком. Здоровенный Худяков с трудом усаживается на заднее сиденье. При его громадном росте, это довольно непростая процедура. Лисицын садится рядом. Я, по указанию адмирала, впереди.
- Вообще-то, мужики, ходить надо побольше,- говорит он. - Для здоровья хорошо. Врачи рекомендуют. Вы спросите у меня, за сколько я добираюсь до 13 пирса? За 10 минут, вразвалочку, слегка посвистывая ... на машине.
В полном молчании въезжаем в жилой сектор гарнизона. Мы с Лисициным высаживаемся у ДОФа, адмирал следует к себе домой. -Утром можешь работать на ПКЗ, после обеда в отдел, я в гостиницу,- заявляет начальник.
- Может зайдем ко мне, квартира пустая, жена на Большой земле. Ждем ребенка.
- Ну что ж, пошли.
Уже около 22 часов. Весело хрустит под ногами пахнущий антоновкой снег. Из окон и дверей ДОФа доносится веселая музыка и хохот. По ярко освещенным улицам в центре, дефилирует флотская молодь с подругами - своими и чужими. Здесь же стайки детей, катающихся на санках с горок. Жизнь идет своим ходом.
На «вертолетке», в гастрономе, покупаем бутылку коньяка, ветчины, хлеба и копченого палтуса.
В моей квартире шеф впервые и удивляется качеству ее отделки, а также теплым батареям.
- Мне «партизаны» делают уже почти месяц и больше поломали, чем отремонтировали. А у тебя кто делал?
- Моряки с ОМИСа, только без специальной заявки, по ночам. Бригада называется «Ух». Нужно – дам координаты.
- Добро, давай поужинаем и покалякаем о делах наших скорбных,- смеется шеф.
-«Низы» на ПКЗ ты шуранул знатно. Теперь нужно активно поработать над тем, чем они дышат и о чем думают. В «верха» не лезь. Там я сам буду заниматься. Последний год ваш Касаткин там в основном коньяк попивал, а Галимыч тоже мечтал о переводе и эта ПКЗ с обслугой ему была до фени. Василь Ефимыч, что-то чует там нехорошое. А он, как ты знаешь, редко ошибается.
Затем мы неспешно поужинали и завалились спать. Утром встали пораньше, попили лодочного кофейку под сигареты, и каждый двинул по своим делам. Шеф в отдел, я на ПКЗ.
Обстановка там, действительно напоминала, как накануне выразился Василий Ефимович, - «разворошенный гадючник». В низах штаба дым коромыслом. Все моют, драят и перетаскивают с место на место.
Руководят мои знакомцы капитан-лейтенант, и ветеран сверхсрочной службы. В данный момент он «разносит» стоящего перед ним молоденького мичмана:
- Отодрать всех девок по кубрикам с мылом, а то личный состав ходит по ним и пиллерсы сбивает! Вы-пал-нять! В переводе на обычный язык это означало - снять все женские фотографии с переборок, чтобы они не возбуждали личный состав.
Здороваемся, заходим в каюту.
- Сколько вашим старшинам еще на губе припухать?
- Трое суток.
- Добро. Затем разжалуете их до старших матросов.
- Сделаем,- мрачно басит каплей. По нему видно, что с утра он получил серьезный разнос от высокого начальства. Ну, да ничего, ему это на пользу.
Захожу в отдел. В кабинете начальника как всегда, дым коромыслом. Он что-то внушает известному упрямцу Толе Воронину. Тот мрачно огрызается.
-Ну, все Анатолий Иванович, давай делай, как приказано.
-А ты садись, можешь курить, и мне, кстати, дай. Тоже, наверное, перейду на «Казбек», сигареты слабоваты. Рассказывай. Коротко докладываю об обстановке на ПКЗ.
-На обеде был?
-Нет еще.
-На, поешь - протягивает сверток. Захожу в кабинет. Там один Гуменюк. На обогревателе парит чайник.
-А где Галимыч?
-В ОМИСе- контейнер выбивает в Обнинск. Ребята на объектах. Что там у тебя,- показывает на сверток.
-Да вот, шеф дал, я на обед опоздал, а работать сегодня до полуночи. Разворачиваем бумагу. В ней половина жареной курицы и пироги.
-Рубанем!- радостно гудит Василий Игнатьевич.
Из стола достает сахар, печенье и початый батон сервелата. Пока накрываем стол, появляется запорошенный снегом Коля Матяев, тоже голодный как волк, с пакетом беляшей, и мы плотно закусываем.
Уже пять вечера. Пора двигать в поселок, заскочить домой - там снова что-то потекло в трубах, а затем на ПКЗ. Начинаю искать «оказию».
Демонстрируя пачку «Опала», останавливаю КРАЗ, следующий из зоны «хитрой» сопки, доверху груженый породой. Замызганный водитель стройбатовец доставляет меня почти до места, получив взамен желанную пачку...
Предыдущая глава:
Продолжение: