Всем утра доброго, дня отменного, вечера уютного, ночи покойной, ave, salute или как вам угодно!
Мы, уважаемый читатель, уже сумели посредством вигелевых записок познакомиться кое с кем мз весьма примечательных обитателей эАрхива - того удивительного вместилища человеческих экспонатов отечественной Истории, нынче же продолжаем, ибо путешествие наше даже и к пятой его части только лишь неспешно разворачивается, чему я, признаться, только рад! Итак...
- Девятнадцатое столетие началось для меня довольно счастливо. В январе 1801 года произвели меня в переводчики коллегии, то есть в 10-й класс, без заслуг, без покровительства, а только для того, чтоб очистить место желающим поступить в определенное число юнкеров. Из новонабранных двое имели довольно оригинальности, чтобы найти место в сих Записках.
Ну... не без похвальбы, конечно, но всё же... согласимся - за какие-то полгода перескочить из нижайшего XIV класса - да сразу в десятый?!.. Чудны дела твои, Создатель! Напомню, кто позабыл - к январю 1801-го нашему мемуаристу всё ещё... 14 полных лет, наш ФФ имел счастие родиться 12 ноября 1786 года. А у нас нынче в богоданном Отечестве уже и сорокалетние упорно причисляются к... "молодежи". "Юноши, обдумывающие житье"... да... Однако, что там за эти таинственные "двое"? Сегодня, правда, из них лишь один поспеет явиться пред очи почтеннейшей аудитории, и это - личность, и в самом деле примечательная...
- Молва уже говорила нам об одном князе Козловском, молодом мудреце, который имел намерение определиться к нам в товарищи, и мы с любопытством ожидали обещанное нам чудо. Вместо чуда увидели мы просто чудака. Правда, толщина не по летам, в голосе и походке натуральная важность, а на лице удивительное сходство с портретами Бурбонов старшей линии, заставили сначала самого г. Бантыша-Каменского принять его с некоторым уважением; разглядев же его пристальнее, узнали мы в нём совсем не педанта, но доброго малого, сообщительного, веселого и даже легкомысленного. Способностей в нём было много, учености никакой, даже познаний весьма мало; но он славно говорил по-французски и порядочно писал русские стихи. Откормленный, румяный, он всегда смеялся и смешил, имел, однако же, искусство, не давать себя осмеивать, несмотря на свое обжорство и умышленный цинизм в наряде, коим прикрывал он бедность или скупость родителей...
Внимательнейший из читателей, даже, допустим, никогда не слыхавший о князе Петре Борисовиче Козловском, верно, вспомнит его по тянущемуся в публикациях РРЪ уже третий год разбору тома маркиза де Кюстина "Россия в 1839 году". В одной из первых глав направляющийся на "Николае I" морем в Империю маркиз знакомится на борту судна с этим занятнейшим персонажем:
В ту самую минуту, когда матросы начали поднимать якорь, а я еще пребывал во власти мучительнейшей тоски, на палубу нашего судна поднялся пожилой и очень полный человек: он едва держался на чудовищно распухших ногах; голова его, возвышавшаяся над широкими плечами, показалась мне исполненной благородства; это был вылитый Людовик XVI. Вскоре я узнал, что это русский князь К ***потомок завоевателей-варягов, иначе говоря, отпрыск стариннейшего дворянского рода... В манерах князя было столько изящества, любезности и простоты, выражение его лица и звук его голоса сообщали — как бы помимо воли говорящего — любому его слову столько лукавого остроумия, что мы оба пришли в прекрасное расположение духа, и беседа наша растянулась на несколько часов...
"Князем-либералом" назвал тогда нового своего знакомого де Кюстин. Помнится, Козловский немало тогда развлек скучающего путешественника, но и... несколько напугал, ибо в самих речах "пожилого" (к лету 1839-го князю было 55) русского аристократа таилось великое множество подсмыслов, истинное дно коих не ускользнуло от внимания приметливого француза. Через год, кстати, Козловского не станет - он скончается в неизменно усыпальнице великого множества примечательных русских - Баден-Бадене.
Однако, вернемся к характеристике Козловского, выданной им ядовитым Филиппом Филипповичем.
- ... Оставаясь в России, добросовестно, усердно посвящая себя занятиям по какой-либо части управления, князь Козловский мог бы, наконец, быть одним из полезных людей государства. Но он в первой молодости получил место за границей, находился при разных миссиях и несколько лет в Сардинии разделял ссылку Сардинского короля, при коем быль посланником. Впоследствии, когда он был в Штутгардте, неосновательность его поступков заставила правительство отозвать его; но, сделавшись совершенно чужд своему отечеству, он не захотел в него возвратиться. Несчастный, но не первый пример, встречаемый между нашими земляками, для коих навыки заграничной жизни дороже родины, священнее всех обязанностей. На это смотрели у нас доселе с преступным равнодушием. Пользуясь во Франции приличным содержанием, которое оставило ему правительство, князь Козловский казался жертвой, про слыл чуть ли не гением, коему не умеют отдавать справедливость. У кого хороша память и кто много читает, тому куда как легко быть гением в наше время, когда говорится и пишется так много умного! Необходимость принудила недавно Козловского посетить Петербург, и ему дивились, как всему заграничному. Мне казалось, что я вижу пред собой густую массу, которая более тридцати лет каталась по Европе, получила почти шарообразный вид и, как иероглифами, вся испещрена идеями, для нас уже не новыми, и множеством несогласных между собою чужих мнений, которые по клейкости её так удобно к ней приставали. Теперь масса сия в совершенном бездействии остановилась в Варшаве (всё-таки как будто не в России) и сохраняется там благодеяниями презираемого ей отечества.
Как видим, о Петре Борисовиче позднего периода его жизни Вигель остался крайне нелестного мнения, что, впрочем, зная перо Филиппа Филипповича, не так-то и удивительно. К счастью, другой яркий хронописец Эпохи - Петр Андреевич Вяземский оказался более объективен по отношению к своему тезке, составив ему эпитафию несколько иного свойства.
- ... Ни в сфере государственной деятельности, ни в литературе, ни на каком другом гласном общественном поприще он не занимал высшего места, места ему особенно присвоенного. Никакие обязанности, никакая ответственность собственно на нем не лежали. От него ничего не ожидали, ничего не надеялись. Он жил, так сказать, в себе и для себя, жизнью личною, отдельною, которая отражалась, так сказать, в одном тесном очерке, обведенном собственною его тенью, тенью частного и обыкновенного человека. Но не менее того смерть его есть утрата незабвенная и невозвратимая. Дело в том, что хотя и не был он действительным членом общества, а только почетным, что лица и события шли мимо его и без него, что он ничего не совершил вполне, не посвятил себя ни одному из тех общественных и нравственных служений, которые дают известность, почетность, власть и славу, но в одном отношении был он полным представителем одного ясного и высокого понятия: он был вполне человеком необыкновенно умным, необыкновенно просвещенным, необыкновенно добрым. Сего довольно, чтобы иметь верное, неотъемлемое место в частной современной, если не во всеобщей истории человечества и верное и неотъемлемое, право на любовь и уважение ближних, на слезы и скорбь благодарной памяти.
Вот так... занятный образчик оригиналов первой трети XIX столетия! Обратим внимание на фразы Вяземского: "... не занимал...", "... ничего не ожидали...", "... ничего не совершил...", "... не посвятил себя..." Вот тебе на! Весьма прилично зная норов и сдержанность в посмертных определениях усопшим знакомцам, коих князь Пётр Андреевич за долгую свою жизнь сопроводил в мир иной не менее сотни, остается лишь поразиться превосходным степеням его аттестации Козловскому.
- Нет, князь Козловский жил недаром. Частью шутя, но частью и с твердым убеждением он уверял, что ему определено на земле одно назначение, что он облечен одним призванием: что он послан был Провидением говорить. И в самом деле, кто имел случай слушать его, кто имел счастие испытать, сколько было силы, увлекательности и прелести в речи его, тот готов согласиться с ним, что он точно угадал призвание свое. Дар слова был в нем такое же орудие, такое же могущество, как дар поэзии в поэте, дар творчества в художнике. Оратор, не из тех, кому нужна трибуна, приготовленная сцена, приготовленная публика, которые, ораторствуя, играют роль или несут повинность, он был оратором ежедневным, ежеминутным, всегда готовым, всегда послушным внутреннему или внешнему призванию, всегда повелительным над вниманием своих собеседников. Вопросы истории, политики современной, науки, литературы, общежитья, нравственности равно отзывались в нем, равно потрясали тонкие и раздражительные фибры его интеллектуальности и разрешались внезапными светлыми и живыми импровизациями. Все соединилось, чтобы дать слову его жизнь, силу и краску. Ум его был проницательный и восприимчивый. Он мог и углубляться в предметы, и вместе с тем слегка и приятно скользить по одной их опушке. В словах его были и достоинство ценности, и красивость отделки, то есть мысль и выражение... В князе Козловском были другие нравственные качества, благоприятно противодействовавшие властолюбию ума. Необыкновенная доброта, простодушие, мягкость в приемах, вежливость аттическая и совершенно аристократическая всегда умеряли речь его пламенную, своевольную, только что не заносчивую. Самое противоречие его берегло самолюбие противника. Спор с ним был честный, рыцарский поединок. Еще владел он одною способностью, редкою в том, который любит и мастер говорить: он умел слушать. "Какая отличительная черта благовоспитанного человека?" - спросили однажды г-жу Сталь. "Умение слушать",- отвечала она. Сей ответ, цитованный князем Козловским, оправдывался и подкреплялся примером его...
Что ж... в глазах Петра Андреевича, и самого бывшего мастером острого словца и утонченной, как несравненное гастрономическое блюдо, только что вышедшее из рук чудо-повара, беседы, таланты князя Козловского, верно, и в самом деле были велики. Интересно, кстати, замечание Вяземского по поводу литературных пристрастий Пера Борисовича.
- В отношении литературных мнений он был не только строгий классик, но едва ли и не закоснелый старовер. За исключением сочинений исторических, политических и сочинений, до точных наук относящихся, мало того что он не уважал литературы новейшей, но и отказывался от нее и не признавал ее. Разве только два из новейших поэтов были изъяты им из сего острацизма. Байрон и Пушкин...
Имя Козловского союзно и с памятью Пушкина. По просьбе последнего Козловский написал к двум нумерам "Современника" пару статей в стиле "научпоп", в которых разобрал очередной выпуск математического парижского ежегодника и ознакомил читателя с... теорией вероятностей. Козловский же сподвигал Пушкина на перевод с латыни Ювенала, на что поэт после нескольких попыток посвятил князю недописанное:
Ценитель умственных творений исполинских,
Друг бардов английских, любовник муз латинских,
Ты к мощной древности опять меня манишь,
Ты снова мне ........................................... велишь.
Простясь с .................... мечтой и бледным идеалом,
Я приготовился бороться с Ювеналом,
Чьи строгие стихи, неопытный поэт,
Стихами перевесть я было дал обет.
Но, развернув его суровые творенья,
Не мог я одолеть пугливого смущенья…
Стихи бесстыдные приапами торчат,
В них звуки странною гармонией трещат…
Козловский прослужил в Архиве недолго - уже в 1803-м он по протекции члена Государственного Совета и управляющего Коллегией иностранных дел князя Куракина посвящает себя дипломатической службе, отправившись в качестве поверенного в делах при папском дворе в Рим. Далее его биографию, хоть и сжато, уже изложил Вигель.
Ещё буквально несколько строк из эпитафии Вяземского!
- Особенною прелестью было в нем то, что природа и личность его были, так сказать, разносторонни и разнообразны. Он принадлежал не только двум поколениям, но, можно сказать, двум столетиям, двум мирам: так были разнородны и противоречивы предания, в нем зарожденные и сохранившиеся, и свойства, им самим нажитые и благоприобретенные. В нем был и герцог Версальского двора, и английский свободный мыслитель; в нем оттенялись утонченная вежливость и несколько искусственные, но благовидные приемы только что угасшего общежития, и независимость, плод нового века и нового общественного порядка...
Мы, однако, не станем спустя 200 лет взирать на тучную фигуру князя глазами одних лишь Вигеля и Вяземского. Предлагаю оставить вопрос о нем открытым... потому что сейчас предложу любезному читателю некоторый стихотворный опыт Козловского 1802 года, посвященный им своему будущему благодетелю - князю А.Б.Куракину, и названный... "Стихи на выздоровления благодетеля". Ничего не напоминает? И я сейчас вовсе не о "На выздоровление Лукулла". Нечто подобное написал АС другому вельможе - Юсупову - в надежде заполучить последнего на собственную свадьбу в качестве посажёного отца. Вопрос престижа и, возможно, финансов - понимаем...
О ты, чем все животворится,
Чем бедный в горе облегчен,
Чему в душе злодей дивится,
И в чем сам Бог изображен,
Чей нет сильнее в мире власти;
Отрада страждущих в напасти
Иссохших в горести сердец;
Блаженство доброго прямое;
Благотворение святое! -
Ах как прекрасен твой венец!..
Всякий волен трактовать это послание молодого Козловского, написанное им в предчувствии явной карьерной перспективы, по-своему... Равно как и пушкинское - в котором славословы АС ( в отличие от неосторожного Николая Полевого, не удержавшегося от того, чтобы подметить этакий... мезальянс меж талантом и выгодой) сумели разглядеть нечто великое. Время было такое, знаете ли... На что мог рассчитывать по службе небогатый молодой аристократ без чьей-то протекции? Кстати, и Вигель свою дальнейшую карьеру сделал вовсе не благодаря своим исключительным дарованиям, а "радением родного человечка" - своего бывшего сослуживца по Архиву, о котором речь пойдет несколько позже...
Итак, чем же сегодня мы можем заключить наш рассказ о князе Козловском? Как можем судить - "на поприщах" он не проявил ровно ничем, даже явно симпатизирующий ему Вяземский - и тот заведомо ограничил его портрет сплошными "не" и "ни". Сделаем скидку на особенности имперской жизни двухсотлетней давности. Отчего-то вспомнил телезвезду 1960-х - 1970-х Ираклия Андроникова, повествовавшего о Былом так ярко и увлекательно, что даже нисколько не интересовавшиеся до того русской Историей смотрели на рассказчика, буквально раскрыв рты. Это такой дар, да. Это своего рода талант, в XIX веке ценившийся ничуть не менее, чем способность виртуозно владеть пером во всех жанрах - как тот же Вяземский. За то и чтили. Нам сегодня затруднительно оценивать значение Козловского в культурном срезе Империи той эпохи, а потому остается лишь довериться трем свидетелям - Вигелю, Вяземскому и де Кюстину, невольно попавшему под обаяние случайного попутчика. Все трое - замечу, наблюдатели весьма строгие! Стало быть, какой-то след наш персонаж оставил!
С признательностью за прочтение, мира, душевного равновесия и здоровья нам всем, и, как говаривал один бывший юрисконсульт, «держитесь там», искренне Ваш – Русскiй РезонёрЪ
Основной регулярный контент канала - в иллюстрированном гиде "РУССКiЙ РЕЗОНЕРЪ" LIVE
ЗДЕСЬ - "РУССКIЙ РЕЗОНЕРЪ" ИЗБРАННОЕ. Сокращённый гид по каналу. ТАКЖЕ ЗДЕСЬ РАСПОЛОЖЕНЫ И ПРЕДЫДУЩИЕ ЧАСТИ ЦИКЛА "ОРАНЖЕРЕЯ РУССКОЙ МЫСЛИ"