Капля. Еще одна. Алая, яркая, противовес унылому серому дню за окном. Она растеклась по бежевой льняной скатерти, которую я так тщательно выбирала, представляя, как мы будем пить за этим столом кофе по воскресеньям, смеясь и обсуждая планы на неделю. Смеха не было. Планов – тоже. Зато теперь есть клякса. Идеальное дополнение к нашему интерьеру.
Я прижала к порезанному пальцу бумажную салфетку. Резала я сыр. Пармезан. Для «семейного ужина». Ирония судьбы – готовить итальянскую пасту, пока твоя собственная семья разваливается на атомы, которые уже и не вспомнить, как собирались в молекулу.
Из гостиной доносились приглушенные голоса. Низкий, утробный баритон моего мужа Дмитрия и светлый, мелодичный, до боли знакомый – нашей дочери Лизы. Они о чем-то спорили. Как всегда. Вернее, Лиза пыталась что-то доказать, а Дмитрий ее просто не слышал. Он освоил эту технику виртуозно: физически присутствуя, ментально уходить в глухую, непробиваемую оборону.
Я посмотрела на кровь, проступающую сквозь бумагу. Моя кровь. Та самая, что течет и в жилах Лизы. Наша единственная неоспоримая связь. Все остальное – гены Дмитрия, его упрямый подбородок, его холодные серые глаза, смотрящие на меня с дочерью, – стало полем боя.
Дверь на кухню распахнулась. На пороге стояла Лиза. Восемнадцать лет, вся – сжатая пружина негодования и обид. В ее руках был старый, потрепанный рюкзак.
– Все. Я готова.
Я медленно оторвала взгляд от своего пальца.
– Ты готова? К чему именно? К побегу из родительского гнезда, который больше похож на курятник? Или к тому, чтобы швырнуть нам в лицо очередной ультиматум?
– К реальной жизни, мама! – ее голос звенел, как надтреснутый хрусталь. – К жизни, где меня не будут постоянно контролировать, критиковать и читать морали! Где мои решения – это мои решения!
– Твои решения, – повторила я, сдирая пропитанную кровью салфетку. Порез был глубоким. Глупее всего было то, что боль я почти не чувствовала. Ее перекрывало что-то другое. Острая, режущая обида. – Твои гениальные решения, которые свелись к тому, чтобы бросить университет после первого курса и уехать с этим… с Артемом в его «творческий тур» по заброшенным заводам. Это твой план на реальную жизнь?
– Артем меня понимает! Он меня слышит! В отличие от вас! – она сделала шаг вперед, и я увидела в ее глазах не детский гнев, а взрослую, осознанную ненависть. И это было в тысячу раз страшнее.
В дверном проеме, за ее спиной, возник Дмитрий. Высокий, подтянутый, в своей безупречной домашней форме – кашемировый свитер, дорогие слаксы. Его лицо было маской ледяного спокойствия. Маской, под которой, я знала, кипело раздражение. Раздражение на меня, на Лизу, на сломанный семейный проект.
– Лиза, хватит истерик. Убери рюкзак. Иди ужинать. Мы обсудим все, как цивилизованные люди.
– Обсудим? – она резко повернулась к нему. – Мы уже год «обсуждаем»! Вы – говорите. Я – делаю вид, что слушаю. А потом все равно делаю по-своему. Надоело! Я уезжаю. Завтра утром.
Воздух на кухне сгустился, стал вязким, как сироп. Даже кофе на плите перестал булькать, затаившись.
– Ты никуда не уедешь, – сказал Дмитрий. Тихим, ровным голосом, не предвещающим ничего хорошего. – Потому что я перекрою тебе все карты. Остановлю все переводы. Ты не сможешь купить даже булку хлеба. Твой Артем, я уверен, на хлеб и воду тебя не пустит. У него, насколько я понимаю, и на себя-то денег нет.
Лиза побледнела. Ее губы задрожали.
– Ты не посмеешь.
– Попробуй.
Они смотрели друг на друга – отец и дочь. Два одинаковых упрямых взгляда, два заряда одной и той же энергии, направленные друг на друга. А я стояла между ними. Всегда между ними. Буфер. Миротворец. Предатель в своих же глазах.
– Дмитрий, – начала я, и голос мой прозвучал хрипло. – Может, хватит? Угрозы? Это же наша дочь.
– Наша? – он медленно перевел на меня свой холодный взгляд. – По-моему, это твоя дочь, Ольга. Твоя копия. Та же импульсивность. Та же неблагодарность. Та же готовность выбросить на помойку все, что для нее сделали, ради какой-то придуманной романтики.
От его слов у меня перехватило дыхание. Так. Прямо в сердце. Он никогда не заходил так далеко. Никогда не делил ее на «твою» и «мою».
– Папа! Как ты можешь! – крикнула Лиза, и в ее голосе послышались слезы. Слезы гнева и беспомощности.
– Я могу, – он оставался невозмутим. – Я потратил годы, чтобы построить для тебя будущее. Обеспеченное. Стабильное. А ты плюешь на это. Значит, плюешь и на меня.
– Я плюю на твое будущее! На твои планы! Это не моя жизнь!
– А что такое твоя жизнь, позволь узнать? – его голос зазвенел, впервые за вечер повысившись на полтона. – Бомжевать по сараям с бездарным художником? Это твой выбор? Твой великий план?
– Лучше в сарае с тем, кто меня любит, чем в этом золотом муравейнике с вами! – выпалила она.
Тишина.
Она повисла, тяжелая, звенящая. Даже часы, кажется, остановились. Лиза смотрела на нас, задыхаясь, с вызовом. Дмитрий стоял, сжав кулаки. А я… я смотрела на свою кровь на скатерти. Чужая. Я была чужая в этом доме. Чужая для мужа, который видел во мне союзницу по несчастью, а не жену. Чужая для дочери, которая считала меня частью карательной системы.
Я медленно подошла к раковине, включила воду. Ледяная струя ударила по порезу. Боль, наконец, дошла. Острая, чистая.
– Лиза, – сказала я, глядя в окно на темнеющее небо. – Иди. Уезжай.
Сзади послышался резкий вдох Дмитрия.
– Что?
– Я сказала – иди. Уезжай с своим Артемом. По заброшенным заводам. По подвалам. Куда угодно.
Лиза смотрела на меня с широко раскрытыми глазами. Она не ожидала этого. Она ждала новых запретов, скандала, угроз. А не… капитуляции.
– Ольга, ты в своем уме? – голос Дмитрия был обезличенным, металлическим. – Ты сейчас, в эту минуту, переходишь всякие границы.
Я вытерла руки, повернулась к ним. Ко всем двум. Ко всем этим годам молчания, уступок, попыток угодить.
– Какие границы, Дмитрий? Границы нашего прекрасного, ухоженного ада? Ты прав. Она неблагодарная. Она эгоистка. Она не ценит, что мы для нее сделали. – я сделала шаг к Лизе. – Знаешь, что мы для тебя сделали, дочка? Мы построили тебе красивую, удобную клетку. И требуем, чтобы ты благодарила нас за решетки. А ты не хочешь. И я тебя… понимаю.
– Ты понимаешь? – Дмитрий фыркнул. – Вот оно что. Мать-подруга. Потакать глупостям. Прекрасно. Значит, ты солидарна с ее решением разрушить свою жизнь?
– Она ее не разрушает. Она пытается построить свою. Пусть криво. Пусть с ошибками. Это ее право. Ее кровь. Ее ошибки.
– Ее кровь? – он усмехнулся. Коротко, язвительно. – Наша кровь, Ольга. Наши гены. Наша ответственность.
– Нет, – я покачала головой. Я чувствовала, как во мне что-то ломается. Рушится. И это было не страшно. Это было… освобождение. – Твоя ответственность кончается там, где начинается ее жизнь. Ты можешь перекрыть карты. Можешь вычеркнуть ее из завещания. Можешь никогда с ней больше не говорить. Это твой выбор. Как и твой выбор – никогда не слушать. Не слышать. Ни ее. Ни меня.
Я посмотрела на Лизу.
– Поезжай. Набей своих шишек. Понюхай эту свою «настоящую» жизнь. И если… если захочешь вернуться – ты знаешь, где мы. Вернее, – я бросила взгляд на Дмитрия, – где я.
Лиза стояла, не двигаясь. Гнев с ее лица схлынул, сменившись растерянностью, даже испугом. Она не была готова к такому повороту. Она хотела скандала, взрыва, а не тихого, разрушительного землетрясения, которое устроила я.
– Мам… – она прошептала.
– Иди, – повторила я. Мягче. – Пока я не передумала. И пока твой отец не вызвал наряд психбольницы.
Дмитрий молчал. Он смотрел на меня, и в его глазах я впервые за много лет увидела не раздражение, не холод, а что-то похожее на шок. На осознание того, что марионетка вдруг перерезала нитки.
Лиза медленно, неуверенно, надела рюкзак на одно плечо. Сделала шаг к выходу из кухни. Остановилась.
– Я… я позвоню.
– Хорошо, – кивнула я.
Она вышла. Через прихожую. Мы слышали, как щелкнула защелка входной двери. Не грохот, не хлопок. Тихий, вежливый щелчок. Как будто она просто вышла в магазин.
В доме воцарилась мертвая тишина. Я подошла к столу, взяла солонку и посыпала солью кровавое пятно на скатерти. Народная примета. Соль на рану. И на столе.
Дмитрий не двигался.
– Ты только что разрушила нашу семью, – сказал он наконец. Без эмоций. Констатация.
– Нет, – я обернулась к нему. – Я только что прекратила притворяться, что она еще цела. Она разрушилась давно. Просто мы не хотели этого замечать.
– И что теперь? – в его вопросе прозвучала усталость. Не физическая, а экзистенциальная.
– Теперь? – я вздохнула. – Теперь я съеду. На неделю. В гостиницу. Мне нужно… подумать. Обо всем. О тебе. Обо мне. О том, кто мы такие без этой вечной войны с собственной дочерью.
– Ты бросаешь меня.
– Я спасаю себя. Есть разница.
Я прошла мимо него, не глядя, и направилась в спальню. Бросать вещи в чемодан. Оставлять позади этот прекрасный, вымерший дом с пятном крови на скатерти и два десятилетия жизни, которые оказались одной большой, красивой ошибкой.
Конфликт был исчерпан. Вместе с ним, казалось, исчерпалось и все остальное. Но в этой опустошающей тишине я впервые за долгие годы услышала собственное дыхание. И оно было ровным.