Часть 1.
"Ленинград, 1966. Женщина взглядом сдвигает компас, останавливает сердце лягушки за 10 метров, КГБ в шоке, снимают на пленку. Но когда она коснулась осколка с Тунгуски, её глаза почернели. Эксперимент, который сломал умы советских ученых.
Ленинград, 1968 год. Серый, свинцовый рассвет только начинал пробиваться сквозь тюлевые занавески коммунальной квартиры на Васильевском острове. Воздух в маленькой кухне был плотным от запаха вчерашних щей и свежесваренного кофе. Инженер Анна Соколова, женщина лет пятидесяти, чьи пальцы, несмотря на возраст, сохраняли удивительную ловкость, а ладони были огрубевшими от пайки тысяч схем и микросхем, привычным движением наливала ароматный напиток из чугунной турки. Металл скрипнул о конфорку газовой плиты.
«Кофе готов, Лёша,» — её голос, мягкий, но с легкой металлической ноткой усталости, нарушил утреннюю тишину.
Алексей, её муж, уже сидел за столом, в его руках был бутерброд с докторской колбасой и краюхой бородинского хлеба, вечный завтрак советского инженера. Он был человеком слова, дела и крепких нервов. Сейчас он сосредоточенно жевал, уставившись в окно, за которым прохожие выпускали клубы пара от дыхания в морозный воздух. Это был обычный день в Союзе, где радиоприёмник на подоконнике уже начинал бодро вещать о перевыполнении плана пятилетки.
Анна подошла к нему, обняла за плечи. От Алексея пахло одеколоном «Саша» и легким запахом машинного масла, который он приносил с завода. Она поцеловала его в щеку, чуть шершавую от недавнего бритья.
«Сегодня сеанс Кулагиной в Новосибирске,» — сказала она, её взгляд скользнул по радиоприемнику. — «Может, наконец поймём, что это за дьявольщина, которую скрывают под грифом "совершенно секретно".»
Алексей кивнул, проглотив последний кусок. Его глаза, обычно спокойные, на мгновение задержались на Анне, в них промелькнуло беспокойство. «Будь осторожна, Аня. Все эти истории про экстрасенсов… это всё равно что ходить по минному полю. Государство не любит, когда люди копаются в необъяснимом. И уж тем более, не любит, когда это необъяснимое демонстрируют публично. Или полу-публично.»
«Я знаю, Лёша. Но науке нужны ответы. Иначе мы так и будем шептаться по кухням о Тунгусском феномене, пока американцы не откроют что-нибудь по ту сторону нашего понимания.» Анна подхватила свой старый кожаный чемоданчик, который уже был упакован. Внутри, под ворохом пожелтевших документов и запасной рубашкой, лежал самый ценный груз.
«Они прислали тебе то, о чем ты говорила?» — Алексей понизил голос, хотя был уверен, что соседи по коммуналке ещё спят.
Анна чуть заметно кивнула. «Прислали. Почтой, с оказией, через надёжных людей. Мой коллега, старик Иван Демидов, сам привез его на вокзал в Новосибирск. Передал из рук в руки. Сказал: "Не трогай его, Анна. Он… живой".» Её губы изогнулись в горькой усмешке. «Живой осколок стекла, представь себе. Всю дорогу до Ленинграда трясся в моём портфеле, будто предчувствовал что-то.»
«Он напуган, этот Демидов,» — пробурчал Алексей, поднимаясь, чтобы проводить её до двери. — «Будто увидел что-то, что нельзя увидеть.»
«Он видел достаточно, чтобы начать верить в то, чего боялся всю жизнь,» — Анна поцеловала его ещё раз, быстро, словно торопилась уйти от этого разговора. — «Возвращайся поскорее. И не ввязывайся ни во что рисковое. Мне не нужен герой, мне нужна ты.»
«Не волнуйся. Я вернусь. С ответами, или хотя бы с новыми вопросами.»
На перроне Ленинградского вокзала пахло углем, влажным металлом и тысячами человеческих историй, отправляющихся в путь. Анна заняла свое место в купе, бросила чемоданчик на верхнюю полку. Её соседями оказались пожилая женщина с корзинкой пирожков и молодой студент с книгой в мягкой обложке. Все они спали или делали вид, что спят, когда поезд, тяжело вздохнув, начал набирать ход, унося её на восток, к Новосибирску.
Когда огни Ленинграда растаяли в туманной дымке, Анна, наконец, достала чемоданчик. Её сердце сильно колотилось отдавая выше. Дрожащими пальцами она извлекла из завернутой в толстый слой ткани и ваты коробочки свой груз.
Это был осколок. Небольшой, размером с ладонь, гладкий, как отполированный обсидиан, но непрозрачный, цвета самой глубокой тьмы. Но внутри, в самом его сердце, вилась тонкая, едва заметная трещина. И именно там, в этой микроскопической, веноподобной паутине, мерцал зеленоватый свет. Он был неярким, но пульсирующим, будто живой глаз подглядывал из бездны, полный древнего, чужого любопытства. Холодный на ощупь, он необъяснимо притягивал взгляд.
«Живой,» — прошептала она, слова коллеги эхом отдавались в её голове.
Спустя двое суток грохота колёс, запаха чая из подстаканников и бесконечных пейзажей заснеженной тайги, Анна, наконец, оказалась в Новосибирске. Город был холодным, его улицы покрыты коркой льда. Такси доставило её к неприметному зданию Института биофизики.
В подвале института, куда её провели по лабиринтам холодных коридоров, воздух был пропитан запахом озона, старых бумаг и чего-то электрического. Лаборатория была небольшой, но до отказа набитой приборами: осциллографы, счётчики Гейгера, мигающие лампочки и тусклые экраны. Посреди всего этого, за массивным деревянным столом, сидела Нинель Кулагина.
Кулагина была женщиной без возраста, с пронзительными, стальными глазами и лицом, изборождённым морщинами не от лет, а от постоянного, глубокого напряжения. Её руки, лежащие на столе, казались удивительно сильными, с короткими, крепкими пальцами. Она была легендой, феноменом, живым доказательством того, что мир куда сложнее, чем догмы материализма.
«Готовы, товарищи?» — её голос, низкий и хриплый, резал тишину, как нож. В её присутствии даже самые скептически настроенные учёные замолкали.
Анна заняла место среди небольшой группы наблюдателей, пара серьёзных мужчин в гражданском, два профессора в очках и лаборантка. Сердца всех колотились в предвкушении. Кулагина закрыла глаза, её грудь медленно поднялась и опустилась. Воздух в комнате загустел.
На столе перед ней лежал компас. Его стрелка, до этого спокойно указывавшая на север, вдруг дёрнулась. Завибрировала. А затем, словно одержимая невидимой силой, закрутилась в бешеном, бессмысленном танце, совершая полный оборот за долю секунды, то замирая, то срываясь вновь. Стрекотание компаса было единственным звуком в наступившей мёртвой тишине.
Анна, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, осторожно вынула осколок из коробочки и медленно поднесла его ближе к столу. Зеленоватое мерцание внутри трещины усилилось, стало почти осязаемым. Компас заскрипел, его стрелка застыла, указывая прямо на осколок, а затем сломалась с сухим щелчком, разлетевшись на две части.
В тот же миг, из угла лаборатории, где в большой сетчатой клетке сидел обычный лабораторный кролик, донёсся ужасающий, звериный вой. Кролик, до этого мирно грызший морковку, метнулся по клетке, будто обезумевший. Его тело задергалось в конвульсиях, а затем обмякло.
В этот же момент, словно от сильного удара, лампы в лаборатории погасли, погрузив помещение в мгновенную темноту, прерываемую лишь аварийным красным светом. Дверь лаборатории, тяжёлая, металлическая, с хлопком распахнулась, будто от мощного сквозняка, хотя в подвале не было окон. По коридору эхом пронёсся низкий, заунывный стон.
Осколок в руке Анны обожёг её ладонь. Он нагрелся до невыносимой температуры, а зеленоватое свечение внутри трещины стало пульсировать, будто бьющееся сердце. И тогда Анна почувствовала это. Не звук. Не мысль. Это была вибрация, которая пронзила её до самых костей, шепчущая прямо в сознание, словно голос из бездны:
«Боль… вечная боль…»
За окнами института, высоко над землёй, выл сибирский ветер. Это было эхо Тунгуски, невидимое и древнее, ползущее по венам тех, кто осмелился потревожить его покой. И Анна Соколова, застывшая в темноте с раскалённым осколком в руке, поняла, что она только что открыла дверь в гораздо более древнее и ужасающее, чем могла себе представить. Она почувствовала, что и её глаза вот-вот лопнут от давления неведомой силы.