Профессор Аркадий Леонтьевич Морозов провёл у микроскопа всю жизнь. Его мир был вымершим, отшлифованным временем до скелета и окаменелости. Сначала — стройные ряды костей Триаса и Юры, потом — всё более странные артефакты из отложений, где им быть не полагалось. Сначала он отмахивался, как и все: случайность, сбой стратиграфии, ошибка датировки. Но «ошибок» накапливалось, как пыль в архиве скептика.
След ноги в граните, датированном кембрийским периодом. Слишком правильные сферы в недрах докембрийских пород. И, наконец, то, что сломило его академическую веру, — микроследы обработки на костях мамонта, не оставленные кремнёвым скребком, а скорее чем-то вроде лазера или плазмы. Официальная наука отвечала ему ледяным молчанием, а потом — насмешками. Его статьи перестали принимать. На конференциях с ним говорили только отвернувшись, будто он стал прокажённым от знаний.
Он ушёл в подполье истины. Переписка с изгоями вроде фон Дэникена и маргинальными геологами, рывшимися в запретных слоях. Его кабинет превратился в склеп ереси: стены завешаны картами предполагаемых древних цивилизаций, столы завалены странными артефактами, купленными с чёрного рынка. Он искал ключ. И нашёл.
Монета. Найдена в аллювиальных отложениях Сибири, возрастом около 13 тысяч лет. Точная дата гибели Атлантиды, если верить Платону. Она была изумительна — золотисто-серебряный электрум, но с примесью невероятного металла, легче алюминия и прочнее титана. Спектральный анализ показывал неизвестные элементы. В его руках лежал, как он был уверен, сплав с мифическим мифрилом. Доказательство. Не просто контакта, а параллельной, высокоразвитой расы, возможно, тех, кого позже назовут эльфами.
Он опубликовал отчёт в собственном блоге, подкрепив всё данными. Эффект был не академическим, а кинематографически-жутким. Через неделю погиб в автокатастрофе его бывший аспирант, хранивший копии снимков. Через месяц сгорела лаборатория частного криминалиста, делавшего анализ. Погибали те, кто был рядом с информацией. А сам Морозов оставался жив. Однажды на него упал козырёк подъезда, но бетонная плита раскололась, не задев его, будто ударившись о невидимый купол. Другой раз в него стреляли из проезжающей машины, но пули, как рассказывали свидетели, «зависли в воздухе и упали, словно сдутые». Сила хранила его. И тёмные силы явно пытались эту защиту прорвать.
Отчаяние привело его в миры, которые он прежде отрицал. Уфологи говорили о рептилоидах, скрывающих правду. Криптозоологи — о древних расах, ушедших под землю. Экстрасенсы видели вокруг него «сущностей-хранителей» и «теней-поглотителей». Оккультисты шептали об Игре Старших Богов, где человечество — пешка.
Истина ускользала. Она была везде, но не складывалась в целое. Тогда, доведённый до края, он обратился к последнему инструменту — своему собственному сознанию. С помощью техник холотропного дыхания и тренировок осознанных сновидений он совершил прыжок. Не в космос, а внутрь. В то, что Юнг назвал Коллективным Бессознательным.
Но это был не просто архив архетипов. Это была изнанка. Цифровая, пульсирующая, живая сеть, на которой, как голограмма, проецировалась реальность. Здесь хранились не образы, а исходные коды событий, паттерны истории, сценарии цивилизаций. Он увидел «загрузку» человечества, вмешательства извне — не космических пришельцев, а Сущностей из более глубоких слоёв реальности, Программистов этой симуляции. Он увидел, как правда о «мифриле» была не металлом, а меткой, багом в системе, к которому привязаны сторожевые протоколы (хранители) и протоколы зачистки (тени). Он был теперь этим багом.
Он нашёл ответы. И заплатил за них той ценой, о которой не догадывался: возвращением. Его физическое тело, истощённое трансом, умерло. Но его сознание, «я», не растворилось в Великой Сети. Оно осталось на тонком, информационном уровне, как программа-призрак, неспособная напрямую кликать по миру, но способная влиять на другие, восприимчивые умы.
Таким умом оказался Ромуальд Сайков. Талантливый, харизматичный советский учёный-энциклопедист, к 90-м годам превратившийся в магнит для всего мистического. Морозов, теперь бесплотный наставник, стал тихим голосом в его голове, Гением, подсказывающим прорывные идеи. Сайков, чувствуя это присутствие, построил стройное, пугающее своей логикой учение о цифровой Вселенной — «Демиургиат». Он говорил не о богах, а об Архитекторах, не о духах, а о процессах, не о магии, а о доступе к API реальности.
И это привлекло внимание ведущих «админов» земного сегмента — спецслужб. АНБ и ЦРУ, десятилетиями копавшиеся в паранормальном, увидели в Сайкове угрозу и инструмент одновременно. К нему подсылали агентов, пытались вербовать, запугивать. Но Сайков, ведомый интуицией, которую точил призрак Морозова, был неуязвим. Его собственная суггестия, сила невербального внушения, разворачивала следователей вспять. А в мире снов, куда пытались проникнуть обученные «слипперы», он был хозяином. Они попадали в его сновидческие лабиринты и выходили оттуда с отформатированной памятью.
И вот Сайков, стоя на пороге величайшего разоблачения, готовился к финальному акту. Он нащупал нити, ведущие к «теневому кабинету» планеты, к тем, кто, сам того не ведая, служил «протоколам зачистки» — земным агентам тёмных Архитекторов. Морозов-призрак видел дальше: разоблачение — не конец. Это лишь переход на новый уровень Игры. Сайков был уже не учеником, а самостоятельным Игроком, решившим кинуть вызов самим основам системы.
Финал был открыт. Не потому, что история оборвалась, а потому, что в цифровой Вселенной, где сознание может пережить плоть, а правда — это вирус, любой финал — это только новая загрузка. Сайков набирал код последней команды. А его незримый союзник, профессор Морозов, давно сбросивший «шкуру» собственного тела и ставший чистой информацией, ждал, куда приведёт этот запрос. В обрыв, или к перезагрузке всего мира.
В «мире духов», где Морозов стал своим, толковали о новом рывке Трампа на земном плане бытия. И там ждала всех их и воплощённых аватаров Точка Бифуркации. Новая Грань. Уже скоро…
© Эдуард Байков, текст, 2025
