Максима душил Петербург. Не сам город — гранитные набережные и мосты были безупречны в своей строгой красоте. Душила искусственность. К тридцати трем годам он, казалось бы, схватил удачу за хвост: должность ведущего архитектора, видовая студия на Васильевском, новенький «паркетник» и череда эффектных спутниц. Последняя, Инга, владелица шоурума, ушла полторы недели назад, бросив на прощание: «Ты какой-то пресный, Макс. Слишком простой. Мне нужен драйв, а не уют».
Это слово «простой» царапнуло по самолюбию. В мире Инги простота была пороком. Максим вдруг с щемящей тоской вспомнил время, когда простота была залогом счастья. В поселке под Великим Новгородом, где они росли, слово ценилось дороже золота, а дружба измерялась не полезными контактами, а годами, проведенными плечом к плечу. Там остался Пашка Смирнов — его названый брат.
Они не виделись года четыре. Редкие звонки, дежурные поздравления — суррогат общения. Устав от питерских масок, Максим взял отпуск за свой счет, кинул вещи в багажник и рванул на юг, прочь от серого неба.
Пашка остался таким же. Коренастый, с мозолистыми ладонями и открытым, чуть наивным взглядом. Он работал лесничим, жил лесом и, казалось, был абсолютно доволен судьбой. А причиной его сияющего вида была девушка, которая вышла на крыльцо им навстречу.
— Макс, знакомься, это Ева! Моя невеста, — с придыханием произнес Пашка.
Ева напоминала фарфоровую куклу. Бледная кожа, огромные зеленые глаза и темные локоны, рассыпанные по плечам. Она застенчиво улыбнулась и протянула тонкую руку: «Рада познакомиться». Голос у нее был тихий, обволакивающий.
«Вот оно, Пашкино счастье, — подумал Максим, глядя, как друг сдувает пылинки с невесты. — Нашел же где-то такую принцессу в нашей глуши».
Ужин накрыли в беседке. Дом Смирновых был крепким срубом: половину занимала мать Пашки, другую он обустроил для себя. Ева порхала вокруг стола. Все у нее выходило ловко и грациозно. Домашние пельмени, соленья, пирог с брусникой — Максим, привыкший к ресторанам, ел с наслаждением, забыв про диеты.
— Она у меня чудо, — шепнул Пашка, пока Ева убежала за самоваром. — Приехала к нам фельдшером работать. Я как увидел — сразу понял: моя.
Максим радовался за друга. Ева казалась идеальной. Смеялась над их школьными историями, ухаживала, подкладывала добавки. Но что-то неуловимое не давало Максиму покоя. Профессиональная деформация архитектора — видеть несущие конструкции? Ему чудилось, что за кротостью Евы скрывается холодный расчет. Взгляд её, обращенный на Пашку, порой становился стеклянным, пустым. «Паранойя городская», — отмахнулся он.
На следующий день заглянула тетя Надя, Пашкина мать. Женщина суровая, бывший завуч школы. Максима она расцеловала.
— Максимка, родной, совсем заработался! Глаза уставшие...
С Евой она была подчеркнуто холодна. За обедом тетя Надя то и дело сверлила будущую невестку тяжелым взглядом.
— Ну как самочувствие, Ева? Голова не кружится? — с язвительной ноткой спросила она.
Ева вжала голову в плечи:
— Спасибо, Надежда Ивановна, терпимо.
— Мам, хватит, — отрезал Пашка.
Тетя Надя поджала губы. Максим почувствовал электричество в воздухе. Вечная война свекрови и невестки, решил он.
***
Истина открылась через пару дней на охотничьей заимке. Они сидели у костра, и Пашка, глядя на огонь, глухо произнес:
— Макс, беда у меня. Ева умирает.
Максим поперхнулся чаем.
— Что?!
— Аневризма. В любой момент может рвануть. Наши врачи боятся трогать, сложный случай. Берут только в Израиле. Клиника специальная.
Пашка сжал кулаки.
— Денег надо — прорву. Я дедовский участок продаю, кредит взял под залог дома, но это капля в море. Машину продал... А ей хуже. Видишь, какая прозрачная стала? Еле ходит.
Максим смотрел на друга, и сердце сжималось. Так вот почему тетя Надя злилась — от бессилия и горя. А холодность Евы — это страх смерти. Стыдно стало Максиму за свои подозрения.
— Сколько не хватает? — спросил он.
Пашка назвал цифру. Максим мысленно прикинул — это были все его накопления на загородный дом, который он планировал строить весной. Мечта о своем шале. Но разве бревна стоят жизни?
— У меня есть эти деньги, Паш, — сказал он твердо. — Завтра переведу или сниму нал в райцентре. Спасай Еву. Поженитесь, детей нарожаете, а я еще заработаю.
Пашка посмотрел на него так, что у Максима ком в горле встал.
— Брат... Я век буду должен.
Назавтра Максим привез наличные и вручил другу. Ева рыдала, целовала его руки, называла ангелом-хранителем.
— Вы подарили мне будущее, Максим. Я никогда этого не забуду.
Ее зеленые глаза были полны слез и такой надежды, что последние сомнения Максима рассеялись.
***
Вечером, перед отъездом, когда молодые ушли гулять, к Максиму зашла тетя Надя. Села, положила на стол натруженные руки.
— Отдал деньги?
— Отдал, теть Надь. Не мог не отдать.
— Ох, дурак... — выдохнула она. — И Пашка дурак. Околдовала она вас.
— Тетя Надя, ну нельзя же так! Человек при смерти!
— Нет у нее никакой аневризмы, — отчеканила мать. — Здорова она, как бык. Я свои каналы подняла, через подругу в облздраве пробила. Чиста ее медкарта. А потом участковый наш узнал, что она в соседнем районе уже «умирала» год назад. У нее и справки липовые, и слезы по заказу.
Тетя Надя говорила страшные вещи. Оказалось, Ева — гастролерша. Находит доброго парня, влюбляет, а потом разыгрывает трагедию. Сообщник у нее есть, якобы врач, который по телефону диагнозы подтверждает.
— Актриса она, Максим. Гениальная. Заберет миллионы и исчезнет. А Пашка останется с кредитами и разбитой жизнью.
Максим слушал, и кровь стыла в жилах. Не хотелось верить.
— Может, ошибка? Злые языки?
— Проверь, — жестко сказала тетя Надя. — Скажи завтра, что твой дядя — профессор нейрохирургии в Москве. Что он готов взять ее по квоте, бесплатно, без очереди. И посмотри на ее лицо.
Утром, когда они пили кофе, Максим, стараясь, чтобы голос не дрожал, сказал:
— Ева, слушай, я тут ночью подумал, позвонил дядьке своему. Он у меня светило в Бурденко. Я ему снимки твои описал — он в ярости, что вас в Израиль гонят. Говорит, сделаем все в Москве, по высшему разряду и бесплатно. Он уже палату бронирует. Нужны только оригиналы документов.
Лицо Евы на мгновение исказилось гримасой злобы и страха. Это длилось долю секунды, но Максим увидел. Маска сползла.
Тут же она закрыла лицо руками и зарыдала:
— Максим, нет! Мне нельзя ждать! Израильские врачи уже готовы, там методика другая! Я боюсь в Москву!
— Да чего бояться? — давил Максим. — Это же лучшие врачи страны. И деньги тратить не надо.
— Паша! — взвизгнула она, хватая жениха за руку. — Скажи ему!
Пашка набычился, глянул на друга исподлобья.
— Макс, ты чего начинаешь? Мы уже решили. Спасибо, конечно, но рисковать мы не будем. Поедем в Израиль.
Максим понял: бесполезно. Пашка слеп. Он встал из-за стола.
— Ладно. Мне пора. Дела в городе.
Он уехал, не прощаясь. Просто не смог смотреть в эти честные глаза, полные обмана. С дороги отправил Пашке длинное сообщение, пересказав всё, что узнал от матери. Закончил фразой: «Деньги у тебя, брат. Решай сам. Но проверь её. Просто проверь».
Ответ прилетел через полчаса: «Не ожидал от тебя. Ты просто пожалел бабки. Спасибо тебе за помощь, мой номер забудь».
Прошло пять лет.
Максим построил дом, не шале, уютный коттедж. Женился на Ане, спокойной и мудрой женщине, у них подрастал сын. Но история с Пашкой сидела занозой. Он потерял друга и часто думал: а вдруг тетя Надя ошиблась? Вдруг он, Максим, действительно предал умирающего человека?
Однажды в ленте рекомендаций мелькнул знакомый профиль. «Павел Смирнов». Фотография свежая. На ней Пашка, с поседевшими висками, держит на руках девочку лет четырех. У девочки темные кудри и огромные зеленые глаза. Подпись: «Моя Евочка. Смысл жизни».
Земля ушла из-под ног. Значит, Ева выжила? Они поженились? А он оклеветал несчастную девушку?
Совесть не дала уснуть. Утром он набрал знакомый номер.
— Алло? — голос Пашки стал глуше, старше.
— Паш, это Макс.
Пауза. Тяжелая, вязкая.
— Видел фото, — быстро сказал Максим. — Дочка... копия мамы. Паш, прости меня. Я был последним скотом. Значит, деньги помогли?
В трубке раздался сухой смешок.
— Помогли, Макс. Твоя правда была.
— В смысле?
— Хочешь узнать — приезжай. Я на месте.
Через пять часов Максим входил в знакомую калитку. Пашка встретил его на крыльце, постаревший, но спокойный. Они сели на ступеньки.
— Ты был прав, — сказал Пашка, глядя, как дочка играет с собакой во дворе. — Когда ты уехал, она устроила скандал. Требовала срочно перевести деньги. Я засомневался. Попросил показать хоть одну свежую справку. Она... она сбежала той же ночью. С твоими деньгами.
Максим молчал, оглушенный.
— Я искал её полгода. Нашел. Она жила в Твери с каким-то бизнесменом, тоже «лечилась». Я не стал ничего делать. Просто плюнул и уехал. Мать меня простила, долги я вот только сейчас закрыл.
— А дочка? — тихо спросил Максим. — Это её?
— Её, — кивнул Пашка. — Через год мне позвонили. Сказали, роженица умерла, в документах я указан как отец. Оказалось, у нее действительно было слабое здоровье, только не аневризма, а почки. Роды ее добили.
Он закурил, выпустив дым в осеннее небо.
— Ирония, да? Врала про смерть, а смерть рядом ходила. Я приехал забирать тело... увидел малую. Один в один она. Не смог в детдом отдать.
Девочка подбежала к крыльцу, протягивая Пашке шишку.
— Пап, смотри!
— Красивая, Евочка, — улыбнулся он ей.
Пашка повернулся к Максиму и протянул руку.
— Прости, что не поверил тебе тогда. Цена доверия оказалась высокой. Но... — он кивнул на дочку, — она того стоила.
Максим крепко сжал руку друга. В этой трагической истории лжи и предательства все-таки проросло что-то настоящее. И это настоящее сейчас смеялось звонким детским смехом, не зная, какой ценой оно появилось на свет.