В эпоху, когда светская хроника переплеталась с историей, а портрет мог заменить дипломатическое письмо, французский художник Théobald Chartran (Теобальд Шартран) стал одним из самых востребованных мастеров своего времени. Его кистью были запечатлены папы, президенты и миллиардеры, но именно неудачный портрет Теодора Рузвельта — человека, чей темперамент мог затмить даже самую точную живописную передачу — сделал имя Шартрана особенно запоминающимся в истории портретной живописи.
От Безансона до Сорбонны: аристократ в мире искусства
Родившийся 20 июля 1849 года в Безансоне в семье юриста и племянник генерала, погибшего в трагедии Белого террора, Шартран унаследовал не только аристократические корни, но и тягу к сложным, драматическим сюжетам. Его материнская линия также была отмечена трагедией — его предок, граф Теобальд Дийон, был убит собственными солдатами уже после Французской революции. Возможно, именно эта кровь мятежников и мучеников придала его кисти особую глубину.
Родители мечтали видеть его на юридическом или военном поприще, но юный Шартран уже в 15 лет удивлял Безансон, копируя старых мастеров в местном музее. Спустя годы, окончив лицей имени Виктора Гюго и поступив в Парижскую Школу изящных искусств под руководство Александра Кабанеля — маэстро академической живописи, — он быстро заявил о себе как о талантливом историческом живописце. Его прорывом стала картина посмертного портрета архиепископа Дарбуа, убитого во время Парижской Коммуны. Это произведение не только привлекло внимание публики, но и задало тон всей последующей карьере художника — он стал мастером, умеющим улавливать не только внешность, но и драму момента.
Между Римом, Парижем и Вашингтоном
В 1877 году Шартран выиграл знаменитую Римскую премию за картину «Разграбление галлами Рима» — яркое свидетельство его мастерства в исторической живописи. Однако время требовало иного: мир стремительно менялся, и спрос на парадные портреты рос вместе с богатством новой аристократии — промышленников, банкиров, государственных деятелей.
Шартран блестяще адаптировался. Он работал как во Франции (оформляя ратуши и Сорбонну за 40 000 франков — огромные деньги! ), так и за океаном, где его заказчиками становились американские титаны: Генри Клэй Фрик, Джеймс Хейзен Хайд и другие. Особенно примечателен заказ Фрика: картина, изображающая подписание мирного протокола об окончании Испано-американской войны в 1898 году, была преподнесена президенту Теодору Рузвельту в 1903 году.
Портрет, который «мяукал»
В 1902 году Шартран получил заказ на официальный портрет самого Рузвельта. К тому времени он уже успел написать его супругу Эдит и дочь Алису — и оба портрета были встречены с восторгом. Но с самим президентом всё оказалось сложнее. Рузвельт, человек неугомонный, энергичный, не мог усидеть на месте. Шартран вспоминал, как тот «говорил по-французски без умолку и очень остроумно». Художник, стремясь передать подлинную — не парадную — натуру, создал портрет, в котором не было грома и молний, а лишь усталый, задумчивый взгляд. Когда Рузвельт увидел результат, его семья прозвала портрет «мяукающим котом». Президент, известный своим бурным темпераментом, спрятал картину в дальний угол Белого дома, а позже заказал новый портрет у Джона Сингера Сарджента — того самого, чьи «дамы в чёрном» стали эталоном элегантности.
Ирония судьбы: именно эта «неудача» сегодня делает портрет Шартрана особенно ценным — как редкий, честный взгляд на человека за маской легенды.
Салон на острове и наследие
Жизнь Шартрана была достойна романа. Его супруга, Эжени Сюше, была талантливой певицей, хотя никогда не выходила на сцену. Их парижский салон стал местом встречи аристократов, художников и писателей. В 1900 году Шартран купил Иль-де-Саланьон на Женевском озере — «Лебединый остров», где устраивал роскошные праздники с фейерверками и именитыми гостями. После его смерти в 1907 году остров перешёл к русскому аристократу — свидетельство, насколько далеко простирались связи и влияние французского мэтра.
Забытый, но великий
С годами имя Шартрана ушло в тень, затмённое более модернистскими течениями XX века. Но его вклад в портретную живопись, в дипломатическое искусство образа и в саму культуру светского общества эпохи Белль-Эпок остаётся неоспоримым. Он был не просто художником — он был зеркалом эпохи, в котором отражались и величие, и уязвимость тех, кого он изображал.
И пусть его Рузвельт «мяукал», а не «ревел» — именно в этом, возможно, и заключается подлинная сила искусства: не льстить, а говорить правду — даже если она не нравится президенту.
Все публикации канала увидят только подписчики.