Франция – в прошлом одна из крупнейших колониальных держав. На пике своего могущества в конце XIX – начале XX веков площадь французской колониальной империи составляла около 13 миллионов квадратных километров (это сегодняшние Китай и Индия вместе взятые). На её территории проживало более 100 миллионов человек. Захватывая новые земли за морями и океанами, французы ратовали за престиж своей славной родины на мировой арене, не желая уступать другим цивилизованным хищникам - испанцам, португальцам, англичанам, немцам. Разумеется, грабёж колоний и нещадная эксплуатация туземцев оправдывались высокими идейными соображениями. Бывший в 1932-33 годах министром колоний Альбер Сарро любил говорить о mission civilisatrice – цивилизационной миссии белого человека и французов в частности: «Франция несёт цивилизаторскую миссию и обязана распространять французскую культуру и ценности среди своих колоний».
До Алжира французы добрались в 1830 году, и уже в 1848-м он был объявлен территорией Франции. В ходе оккупации Алжира французскими войсками от их высоких ценностей погибло около миллиона местных жителей. Широкую огласку получила, в частности, жестокость генерала Жан-Жака Пелисье, по приказу которого в 1845 году были заживо сожжены около тысячи алжирцев, укрывавшихся в горных пещерах от французских солдат. За свои подвиги Пелисье получил звание бригадного генерала, спустя несколько лет сел в кресло генерал-губернатора Алжира, а ещё позже стал сенатором и Великим канцлером ордена Почётного легиона. Именно здесь, во французском колониальном Алжире, родился и вырос Альбер Камю (1913 – 1960). Здесь же происходит действие его дебютной повести «Посторонний» (1942), в которой безымянный француз с фамилией Мерсо попадает за решётку и «именем французского народа» приговаривается к смертной казни за ... непредумышленное убийство араба. Выходит так, что за убийство тысячи арабов во имя великой Франции ты получаешь орден и повышение по службе, а за убийство одного араба в помрачённом состоянии рассудка получаешь от великой Франции смертный приговор. Очевидно, что Камю не ставит здесь под сомнение ни человеческое достоинство арабов, ни право каждого человека на жизнь, ни порочность убийства. Его беспокоит и тревожит совсем другое – присвоение власть имущими права жонглировать понятиями добра и зла в собственных интересах, лицемерно кивая на распятие и на французский флаг. Разменной монетой в этом постыдном торге с совестью может оказаться кто угодно, хоть миллион арабов, хоть незадачливый француз, виновный не столько в том, что убил араба, сколько в том, что сделал это без указки сверху, не догадавшись украсить своё злодеяние каким-нибудь хитроумным патриотическим узором. Несколько позже, в «Бунтующем человеке» (1951), Камю предельно лаконично выразил суть описанной в «Постороннем» ситуации: «Убийца оказывается в роли судьи».
Но ведь Мерсо и сам убийца. Имеет ли он право судить своих судей? Ему кажется, что «всё вышло из-за солнца», а по мнению его приятеля Селеста «это было несчастье», перед которым Мерсо оказался беззащитен. Однако же ещё до случившегося с ним солнечного удара, взяв в руки револьвер, Мерсо признаётся себе: «Можно стрелять, а можно и не стрелять, какая разница», а втянувшему его в эту нелепую историю с арабами Раймону говорит прямо: «Если второй вмешается или если этот вытащит нож, я его пристрелю». Получается, что прямодушный Мерсо и его лукавые обвинители стоят друг друга, и права вершить моральный суд нет ни у одной из сторон – втихаря бунтующие против кровожадной системы отщепенцы сами не отличаются ни бескорыстием, ни добротой, ни интеллектуальной утончённостью. Мерсо безусловно прав, когда говорит, что «всё равно, как ни крути, всегда окажешься в чём-нибудь да виноват». Поэтому и выбирать приходится не между виновной и невиновной стороной, а между двумя виноватыми, и единственным правильным выбором в такой ситуации мне представляется выбор в пользу третьего виновного – себя. Разумеется, апатичный индивидуалист Мерсо мне намного ближе, чем размахивающий распятием следователь, одержимый страстью карать прокурор и не за бесплатно дружелюбный священник. Однако же мне далеко не всё равно, в чём оказаться виноватым, и я вижу огромную разницу между «можно стрелять» и «можно и не стрелять».
В разное время и в разных ситуациях Мерсо часто повторяет, что ему «всё равно». Криминальный тип Раймон предлагает ему дружбу – «всё равно, друг так друг». Прелестная Мари намекает на женитьбу – «всё равно, можно и пожениться, если ей хочется». Патрон предложил повышение по службе, дающее возможность переехать в Париж – «пожалуй, хотя, в сущности, мне всё равно». И наконец, решительное признание тюремному священнику: «Всё – всё равно, всё не имеет значения». Невозможно удержаться и не спросить: почему же всё равно, и всё ли равно? Ответ Мерсо не отличается ни свежестью, ни глубокомыслием: «Теперь или через двадцать лет – всё равно я умру ... Ведь ясно и понятно: смерти не миновать, а когда и как умрёшь – что за важность». Очевидно, в сонном сознании Мерсо его сумбурные суждения о жизни и смерти имеют вид умозаключения: раз я всё равно умру, значит, всё равно, как и когда я умру, а значит, всё равно как жить. Однако это выглядящее логичным рассуждение опирается на сомнительные посылки и неверные причинно-следственные связи. Да, смертность человека является неопровержимым фактом, но из неизбежности смерти никак не следует качественная равноценность всех способов жить и умирать. Тихо и мирно умереть в своей постели или же умереть под пытками, мучаясь от боли – не всё равно. Умереть в старости, насытившись трудами и днями, или же умереть в юности, только-только почувствовав чарующий аромат жизни, – не всё равно. До самой смерти жить под одной крышей со стервой или же с доброй, ласковой женщиной – не всё равно. Жить в России или в Сомали, в Нижнем Новгороде или в Сусумане – не всё равно. Жить, причиняя людям боль или же принося им утешение и радость, – тоже не всё равно. Если все фильмы заканчиваются, это не значит, что между вульгарной комедией и очищающей душу от житейской пошлости драмой нет различий и всё равно, что смотреть. Словом, как бесконечность жизни сама по себе не делает её осмысленной, так и смерть не лишает жизнь смысла. Скорее даже наоборот, именно смерть учит человека искать ценность и смысл жизни в ней самой. Не могу не вспомнить здесь сентенцию моего любимого Джона Фаулза: «Чем более абсолютной представляется смерть, тем более подлинной становится жизнь». Мерсо это, в общем-то, знает и понимает, иначе он не провозглашал бы свою правоту и даже своё счастье перед уповающим на вечную жизнь священником: «Напрасно он уверен, что жив, ведь он живёт как мертвец. Вот я с виду нищий и обездоленный. Но я уверен в себе и во всём, куда уверенней, чем он, я уверен, что жив и что скоро умру ... Я был счастлив, я счастлив и сейчас». Так что его нытьё о бессмысленности жизни, его бездумное и вялое «всё равно» – бессмысленны и безжизненны, хуже смерти.
Философы и моралисты зачастую склонны без всякой надобности усложнять простые вещи. Так, можно превратить в неразрешимую этическую проблему вопрос: а почему не всё равно? Да потому, что яблоки круглые, птицы летают, а женщины рожают. Таков мир, в котором нам неведомо почему и зачем суждено родиться, жить и умереть. Несмотря на тонны накопленных в ходе истории предрассудков и всякого рода культурного хлама, подавляющее большинство людей знает, что хорошо и что плохо, в чём добро и в чём зло. Хорошо в жаркий день, когда солнце палит нещадно, искупаться в речке, выпить студёной воды, прилечь в тени раскидистого дерева. Никто не станет сомневаться в том, что это несравненно лучше, чем оказаться в такой день сухой, безжизненной пустыне без рек, деревьев и колодцев. И точно так же хорошо, когда одинокому молодому человеку нравится молодая красивая женщина, и плохо, когда он без всякой причины убивает незнакомого ему человека и оказывается за решёткой, лишаясь улыбки и смеха этой красивой женщины. Хорошо говорить правду, а врать плохо. Хорошо быть здоровым и плохо болеть. Хорошо, когда в доме много еды, и плохо, когда есть нечего. Хорошо, когда два народа живут в мире, и плохо, когда между ними вспыхивает вражда и начинается война. Здесь нечего опровергать или доказывать, не над чем ломать голову. Ничего сложного. Но почему-то для того, чтобы понять и принять эту простоту жизни, очень многим людям нужно истоптать себе в кровь ноги на окольных путях религиозных фантазий, политических утопий, шовинизма, нигилизма и проч.
В «Постороннем» совсем ещё молодой Камю – когда книга вышла из печати, ему не было и тридцати, – скорее поделился с миром терзавшими его прозрениями, чем указал выход из тупиков конформизма и нигилизма. Каким бы ни задумывался Мерсо, он получился кристально честным. «Никогда не надо притворяться», – это убеждение Мерсо стоило жизни не только несчастному арабу, но и ему самому. Повесть Камю часто называют манифестом философии абсурда, мне же она дорога прежде всего как апология частного человека – свободного, скромного, небезупречного, живущего на свой страх и риск, не присягнувшего никакому идолу, не уверовавшего никакому мифу, мужественно открытого «навстречу тихому равнодушию мира».
