Друзья, теперь статьи можно не только читать, но и слушать. Подписывайтесь в нашу банду читателей и слушателей.
— Мам, он ведь придет, правда? Просто задерживается на работе, да? — Таня смотрела на меня глазами, полными такой мольбы, что сердце болезненно сжималось в тиски жалости и ярости.
Я в который раз за утро взбила подушку дочери, беспомощной после коварного удара инсульта. Невыносимая боль терзала меня изнутри, но я попыталась натянуть на лицо подобие улыбки. Вышло, наверное, жалко, потому что Таня отвернулась к стене, пряча глаза.
— Конечно, солнышко, — прошептала я. — У Коли сейчас аврал. Помнишь, он говорил о повышении? Новый директор, все дела…
— Мам, хватит, — глухо отозвалась дочь. — Я не совсем дурочка. Просто скажи, что он меня еще любит, хорошо?
Господи… Как мне ей объяснить, что ее драгоценный Коленька… Каждый раз застывал в дверях, словно приклеенный, боялся подойти ближе, словно инсульт — заразная болезнь. А потом названивал мне и полчаса оправдывался, какой он занятой и незаменимый, как ему некогда, что, в конце концов, это моя прямая обязанность как матери ухаживать за дочерью.
Я всегда считала себя женщиной терпеливой. Пережила развод с Таниным отцом — запойным дебоширом, одна вытянула дочь, работала на износ, чтобы она могла получить достойное образование.
И когда она привела домой этого Колю, такого прилизанного, в строгом костюме, с букетом алых роз и коробкой шоколадных конфет, я, глупая, подумала: "Слава богу, хоть у нее все сложится удачно".
Как же я жестоко ошиблась…
А теперь она лежит парализованная в моей квартире, прикованная к медицинской кровати, в комнате, которую я специально переоборудовала. А этот самовлюбленный павлин распускает пышный хвост перед начальством и вещает, какой он примерный семьянин.
**
Пару дней назад я решилась съездить в их квартиру за ее вещами. Дочь попросила привезти ее любимый плед, в который они кутались с Колей в годовщину свадьбы, да еще кое-какие мелочи. Фотографии, крем для рук и плюшевого медведя, которого Коля когда-то выиграл для нее в парке аттракционов.
Квартира находилась в престижном новострое, в одной из высоток со стеклянными балконами и бдительным консьержем на входе. Я отчетливо помню, с каким восторгом Таня рассказывала о ней:
— Мам, у нас даже подогрев пола в ванной! И кухня встроенная! И вид на парк — закачаешься!
Да, панорама открывалась и впрямь великолепная. Особенно если не знать, каких усилий мне стоила эта квартира. Я покупала ее для дочери, но предусмотрительно оформила на себя. Хотела потом переписать на Таню, даже к нотариусу ходила, но пожилая женщина — опытный юрист отговорила меня. Сказала, хочешь уберечь будущее дочери, оставь квартиру на себя, мол, молодежь сейчас к браку относится слишком легкомысленно.
Вспомнив свой неудачный опыт, я решила последовать ее совету. Таня никогда не поднимала вопрос о переоформлении, да и я сама старалась обходить эту щекотливую тему.
У меня были ключи от квартиры. Таня передала мне их, когда оказалась в больнице, чтобы я могла поливать ее любимые орхидеи. Орхидеи, кстати, засохли до последней. Я несмело отворила дверь и сразу почувствовала неладное.
В прихожей стояли женские сапоги. Ярко-красные, на головокружительной шпильке, явно не Танины. Она такие никогда не носила, ноги болели от каблуков. На вешалке висело чужое пальто. И в воздухе ощущался густой, приторный запах незнакомых духов.
Я прошла дальше, стараясь ступать бесшумно. Из спальни доносились приглушенные голоса и заливистый женский смех. Этот смех переплетался с голосом Коли.
– Зай, ну что ты, конечно, я всё переоформлю на тебя, как только этот фарс с разводом закончится, – гудел Коля, словно сытый медведь в берлоге. – Просто сейчас не время будить спящего зверя.
– Коленька, но мы же так давно вместе! А твоя благоверная даже не подозревает! – щебетал женский голос, сладкий, как патока.
– И не заподозрит, – самодовольно отвечал Коля. – Она сейчас в прострации, ей не до мирских драм. А тёща поглощена уходом за ней. Так что у нас вагон времени, чтобы всё обделать по-тихому.
Волна первобытной ярости окатила меня с головы до ног. Толкнув дверь спальни, я увидела Колю, развалившегося на кровати, где моя Танечка провела столько бессонных ночей. В его объятиях нежилась крашеная кукла, лет двадцати пяти, не больше. Увидев меня, он чуть не рухнул на пол.
– Лариса Семёновна! – выдавил он, как застигнутый врасплох школьник. – Вы… Как вы здесь?
– У меня есть ключи, – холодно процедила я. – Приехала за вещами Тани.
– Это совсем не то, что вы подумали… – залебезил зять, словно ужаленный в самое мягкое место.
– Коля, не трудись, я не слепая и не слабоумная. И знаешь, что? Мне даже не обидно. Честно. Таня заслуживает человека, а не ходячий половой член, как ты.
Блондинка, словно улитка, спряталась в простыню и попыталась незаметно ретироваться. Коля же, наоборот, расправил плечи.
– А что такого? – выплюнул он с дерзким вызовом. – Я мужчина, у меня есть потребности! Таня больна, она не может… Ну, вы понимаете. Что, должен жить в монастыре?
– Нет, – отрезала я. – Ты должен жить как порядочный человек, если, конечно, тебе знакомо это понятие.
– Послушайте, это моя квартира! И я не позволю… – заверещал зарвавшийся зятёк.
Я позволила себе слабую ухмылку.
– Твоя квартира? Серьёзно? Коля, дорогой мой, а ты хоть раз видел документы на неё?
– Что? Конечно! Она оформлена на Таню…
– Почти угадал, – расхохоталась я. – Она оформлена на Ларису Семёновну Воронову. То есть на меня. Я купила её два года назад, когда вы поженились. Собиралась переписать на дочь, наивная дура. Но что-то меня остановило. А точнее, кто-то. Нотариус, дай Бог ей здоровья, отговорила. Сказала, присмотрись вначале, как жить будете. А переписать всегда успеешь.
Лицо Николая вытянулось, словно у побитой собаки.
– Но… Но как же…
– А вот так. И знаешь что, Коля? У тебя ровно час, чтобы собрать свои манатки. И эту… гм… особу прихвати заодно.
– Вы не имеете права! Я буду жаловаться! Это незаконно! – плевался угрозами и обвинениями зять, забыв о своём недавнем геройстве.
– Валяй, – я достала телефон. – Но сначала я расскажу твоему начальству, какой ты примерный семьянин. С красочными фотографиями. Вот, парочку уже успела сделать. Вы так мило смотритесь вместе.
Блондинка взвизгнула и, накинув простыню, бросилась в ванную. Коля сдулся, как проколотый воздушный шарик.
– Лариса Семёновна, давайте договоримся…
— Давай, — голос мой звенел сталью, — ты разводишься с Таней. Быстро, чисто, без единого грязного пятна скандала. И платишь ей алименты. Исправно, до последней копейки. Она инвалид. По твоей вине. По вине твоей чёрствости и равнодушия. Ты вовремя не отвез ее к врачу, отмахнулся, как от назойливой мухи. А я… я просто помолчу о том, что ты из себя представляешь на самом деле, Коля. Ты ведь дорожишь своей безупречной репутацией?
— Но я не могу развестись… — пробормотал он, словно загнанный зверь.
— Меня это не колышет, — отрезала я. — А вот моя дочь – колышет. Так что выбирай, Коля, сам. Либо развод, алименты и жалкие попытки искупить вину, либо я обрушу на тебя такой ад, что ты позавидуешь самому дьяволу.
Он сдался, даже не попытался сопротивляться. Собрал свои пожитки и вещи этой крашеной куклы, и ушел. Таня плакала, когда я рассказала ей о блондинке, не могла поверить в предательство. Но жизнь – штука жестокая, и рано или поздно приходится принимать ее удары.
Прошло два месяца. Два месяца надежды и веры. Таня медленно, мучительно, но восстанавливается. Левая рука уже слушается ее, пусть и слабо. Врачи говорят, есть шанс, что она снова встанет на ноги.
Коля исправно платит алименты. Я слежу за этим, как ястреб за добычей. А ту квартиру я продала. Хватило на небольшой, но уютный домик за городом, с садом. Таня всегда мечтала о саде. О розах, распускающихся под ласковым солнцем, и о яблонях, усыпанных наливными плодами. Мечтала вдохнуть аромат свежескошенной травы и слушать пение птиц на рассвете. Теперь у нее есть этот шанс. Шанс на новую жизнь.