Наступало новое тысячелетие — двухтысячный год. Новый год считался семейным праздником, но у их компании — девчонок и мальчишек — сложилась своя традиция: три года подряд они встречали его вместе. Под бой курантов пили шампанское, бросая в бокалы пепел от сожжённого листка с пожеланием.
Этот Новый год, год миллениума, был для Дениса особенным. Весной его ждали два года службы в армии. Решение озвучить своё пожелание вслух, а не сжечь, как остальные, пришло ему в голову в последний момент. И вот, когда часы пробили двенадцать, он громко сказал:
— Я хочу, чтобы моя любимая девушка любила меня так же, как люблю её я. Чтобы дождалась меня из армии и писала мне письма каждые три дня.
— А я свои пожелания случайно съела, — звонко засмеялась Полина. — Но они… ну… почти такие же.
Кто-то выкрикнул: «У дураков мысли сходятся!», другой тут же добавил: «И у гениев тоже!». Все смеялись. Новый год оказался самым весёлым, самым тёплым и самым запоминающимся из всех.
Полина и Денис жили в одном дворе, в соседних домах. Дружили три года и были давно влюблены друг в друга. Почти всё свободное время проводили вместе: слушали рэп, болтали, качались на качелях во дворе, гуляли с друзьями, зависали на дискотеках.
Денис был старше Полины на два года: она заканчивала школу, он — уходил служить. Родители Дениса девушку обожали.
— Девочка — золото, — говорила его мама. — И семья хорошая, и учится отлично. С ней у тебя всё по уму будет.
А вот родители Полины относились к Денису ровно — как к обычному дворовому другу.
— У Поли большое будущее, — твердил отец. — Ей сейчас не любовь в голове держать надо, а учёбу. Он в армию уйдёт, она в институт… и всё, разные дороги.
В конце мая Дэн всё же ушёл в армию — светился, обещал писать каждые три дня.И первое время действительно писал: длинные, искренние письма. Полина отвечала каждое, аккуратно складывая их в коробку.
«Здравствуй, мой милый и родной человечек…» — так начиналось каждое её письмо.
Она рассказывала о жизни в институте, о друзьях, о доме, о своих чувствах к нему. Каждые выходные приезжала домой и обязательно заходила к его родителям: то торт принесёт, то конфеты. Узнает, как дела, как здоровье. Потом обо всём подробно писала Денису.
Но спустя полгода письма от Дэна стали реже. Раз в неделю. Потом — ещё реже. И какими-то… чужими. Сухими. Короткими. Полина всё равно писала. Ей казалось, что если она перестанет — связь оборвётся окончательно.
Летом следующего года, увидев её во дворе, мама Дениса прошла мимо, едва кивнув. Даже не остановилась.
Полина решила, что та чем-то расстроена, и вечером зашла к ним, но услышала холодное:
— Мне сейчас не до разговоров. Извини.
Она ушла, тревожно сжав пальцы в кулак. Что-то изменилось. Она чувствовала это кожей.
В конце мая, после удачной практики, у Полины выдалась неделя каникул. Она знала: скоро Дэн вернётся. И… она боялась. Письма от него перестали приходить три месяца назад. А месяц назад приснился сон. Будто Денис тонет в болоте. Тонет, уходя всё глубже, а она стоит на берегу, не может двинуться. И к нему бросается не она — а какая-то девушка, вся в чёрном, с лицом, которого она не смогла разглядеть. Полина проснулась в холодном поту. Этот сон на долгие годы врежется ей в память — до деталей. И тревога, поселившаяся в душе, уже не отпускала.
Продолжение следует..