– Это дым! – кричит Оливия. Ее голос теряется в шуме двигателя, стрекоте лопастей и свисте ветра. – Это пожар!
– Что горит? – волнуюсь я. Сегодня аномальная жара, из-за которой разгорится любая искра. Если огонь распространится, то уничтожит большую часть города. – Кенни, ты видишь, что это горит?
– Нет! Придется подлететь ближе!
Над городом сгустился знойный воздух. Уже несколько дней стоит удушливая жара. Держу заправочный пистолет одной рукой, а второй вытираю пот со лба. Заправлять автомобиль нет необходимости, но я уже натолкала вещей в багажник и не хочется все перекладывать, когда изнемогаешь от жары. Да и кондиционер в автомобиле работает исправно. Таких машин мало где уже можно найти. За пять месяцев большинство автомобилей, особенно те, что «отдыхают» на открытом воздухе, приходят вне годность. Тормозные колодки покрываются ржавчиной, разряжается аккумулятор и масло необходимо менять. Я не всегда могу взять и сменить машину. Если и возникает острая необходимость – например, поломка – стараюсь взламывать гаражи и брать машину в более или менее хорошем состоянии.
На заправке, в магазинчике, набираю несколько бутылок воды. Без электричества летом холодных напитков не сыскать. Радуюсь, когда удается найти холодный подвал или погреб. Там в основном хранится спиртное, но и воду тоже можно отыскать. Прохладную.
Мечтаю найти горный источник и искупаться в освежающей ледяной воде.
Но пока я нахожусь в штате Мэриленд и направляюсь в округ Калверт к Чесапикскому заливу. Там жили мои бабушка с дедушкой – родители отца. Дед был вирусологом, и я надеюсь, что он знал хоть что-нибудь о болезни, которая унесла жизни всех людей на этой планете, а также животных. Хочу знать, почему я выжила. Меня спасло явно не бомбоубежище. Если бы я подхватила вирус, то умерла бы прямо там. Тут что-то другое.
***
– Твой?
– Теперь мой, – девочка присаживается себе на пятки и гладит собаку. – Я нашла его через три дня после катастрофы.
«Катастрофа»? Она так это называет?
– Он сидел около женской одежды и скулил, – продолжает девочка. – Я добыла в супермаркете корм для собак, накормила, затем отцепила ошейник и позвала с собой. Эльбрус пошел.
– Ты дала ему это имя?
– Нет, – она дергает плечами. – На ошейнике написано было.
Когда мне кажется, что мы наконец нашли контакт, протягиваю руку и улыбаюсь.
– Меня зовут Селена. А тебя?
– Оливия Стоун, – отвечает девочка, но руки не подает.
– Боишься, что я заразна?
Молчит.
– Как долго это продолжалось? – спрашиваю. Мы начинаем двигаться вдоль площади к зданию парламента, как мне показалось. Оливия держится чуть в стороне. Собака тащится за нами.
– А ты разве не видела?
– Нет. Папа запер меня в бомбоубежище. Я жила там целый месяц, а когда выбралась, людей уже не было.
– Повезло, – с грустью говорит Оливия, затем поднимает голову вверх, пытаясь разглядеть верхушку ёлки. – Я видела всё от начала и до конца.
***
– Сколько тебе лет, Кенни? – в лоб спрашивает она, затем отправляет в рот спагетти, которые варил именно он.
– Мне тридцать четыре. Старый?
– Для меня – да. Но для Селены – в самый раз!
Мы с Кенни смущенно переглядываемся. Оливию понесло.
– А родом откуда? – задаю следующий вопрос.
– Слышала что-нибудь о городе под названием Клируотер?
Мотаю головой «нет».
– Это во Флориде. Он граничит с городом Тампа. Я рос, можно сказать, на пляже. Отец работал спасателем. В подростковом возрасте отец купил мне гидроцикл и научил кататься на нем. Бедняга, он хотел, чтобы я тоже стал спасателем или же чтобы выбрал близкую к морю профессию.
– Но ты выбрал самолеты, – заканчивает за него Оливия.
– Верно. Но отец меня никогда не осуждал.
А я опять завожу пластинку о грустном:
– А как ты узнал о кончине родителей?
– Мама позвонила и сказала, что отца не стало – вирус «ОК». Она призналась, что тоже больна и я тут же прилетел в Клируотер, чтобы она провела свои последние дни с сыном.
– Это случилось до общей эпидемии?
– За три месяца до начала апокалипсиса или... как это еще назвать…
Я наливаю ему в кружку еще чай, затем задаю главный вопрос:
– Расскажи, как ты выжил. Что видел? Где был?
Кенни откидывается на спинку стула. Глянув на меня, он отворачивается и смотрит на пустые столы и горы одежды вокруг. Мы их привыкли не замечать, но если начинаешь задумываться, кому принадлежали эти вещи и чем занимались люди в тот момент, то поневоле накатывает волна ужаса.
– Мы ко всему готовы, – добавляю я.
Мягкое прикосновение руки Кенни выводит меня из состояния сна, чувствую, как машина сбавляет скорость.
– Селена, смотри.
Открываю глаза и смотрю в окно. Ярко-синий указатель с названием деревни тускло переливается на фоне пасмурного неба. Но суть не в том, что мы едем туда, куда планировали ехать. Слова, размазанные поверх этого указателя красной краской, свидетельствуют о том, что мы двигаемся в правильном направлении.
«МЫ ЗДЕСЬ», – гласит надпись.
Кенни почти останавливает машину, будто кроме указателя должны увидеть что-то ещё. На самом деле он даёт время убедиться, что нам это не мерещится, и что выведенные наспех буквы – не обман зрения.
У меня громче застучало сердце. Знаю, что это от волнения. Целый год скитания в маленькой компании наконец привёл нас к целому поселению. Сколько их? Я надеюсь, что мы увидим пятьдесят процентов выживших из списка. От ста шестидесяти осталось сто пятьдесят шесть человек, а это не маленькое количество.
– Значит, мы их нашли, – говорю я, затем оборачиваюсь к Оливии. Она улыбается. Я глажу Эльбруса, он довольно поскуливает в ответ. – Собак мы тебе не обещаем, но вполне вероятно, что там будут другие представители животного мира.
– Эльбрус не является подопытным, Селена, – подмечает Кенни. Он вновь набирает скорость. Трасса пустая, какие есть автомобили отогнали к обочинам дороги по обе стороны. – Я много думал над этим. Пёс выжил, благодаря генам своей матери. Так, мы можем допустить, что собак в нашем полупустом мире намного больше. В списке указано четыре породы. Представь, сколько щенят появилось на свет от тех подопытных с две тысячи восемнадцатого года.