Инга припарковала машину недалеко от офиса. Ранним утром было еще много свободных мест для парковки.
Женщина шла по до боли знакомому маршруту. Сколько лет жизни были связаны с этими местами. Сколько времен года сменилось, пока она день за днем упорно ходила на работу и обратно.
Тротуарная плитка помнила ритм ее шагов лучше, чем она сама. Деревья вдоль аллеи были немыми летописцами: они видели, как менялась походка — от легкого, почти девичьего бега до размеренного шага взрослой женщины.
Сегодня каждый шаг отдавался в Инге необыкновенной легкостью.
Последняя неделя прошла в режиме тихого, методичного сворачивания реальности: она сдала все отчеты, аккуратно передала дела коллегам, отклонила два новых предложения, улыбаясь и говоря «к сожалению, сейчас не могу». В ящике стола лежали чистый бланк заявления и ручка, припасенные еще в понедельник.
Офис встретил ее своим обычным утренним гулом: стук клавиатур, шипение кофемашины, обрывки разговоров о вчерашнем сериале. Но для Инги этот фон больше не был клеткой. Это был просто шум.
Она села за свой стол, включила компьютер в последний раз не для работы, а для формальности. На экране заставка — горы, в которые она теперь действительно скоро поедет.
Первым делом она отправила короткое письмо руководителю с просьбой выделить несколько минут. Пока ждала ответа, разобрала верхний ящик: личные фотографии в рамочке (сын и дочь в выпускной день), крем для рук, пачка чая с чебрецом. Сложила всё в небольшую сумку. Остальное — папки, канцелярия, инструкции — оставалось на месте для преемника.
Ответ пришел быстро: «Заходи». Инга взяла заявление и направилась к кабинету. Сердце билось ровно, не от страха, а от предвкушения. Она не просила, не оправдывалась, не ждала одобрения. Она информировала. Разговор занял меньше пяти минут. Начальник, привыкший к ее надежности, пытался возражать, предлагал отпуск, перевод в другой отдел, но, взглянув в ее спокойные, непоколебимые глаза, лишь вздохнул и протянул руку за заявлением.
— У нас таких больше нет, Инга. Что случилось?
— Ничего не случилось. Всё, наконец, стало на свои места, — она мягко улыбнулась.
Выйдя из кабинета, она не почувствовала ничего, кроме тихой, чистой радости. Шеф согласился в благодарность за долгие годы ее работы отпустить ее без двухнедельной отработки. Попросил лишь передать дела коллегам и рассказать, где что можно найти. Инга была готова к этому и с легкостью завершила передачу дел.
Оставалось несколько часов до конца рабочего дня — формальность, которую она решила соблюсти. Коллеги из других отделов, узнав новость о ее уходе, стали подходить с вопросами. Она отвечала просто: «Да, ухожу. Всё хорошо. Спасибо».
В конце рабочего дня она выключила компьютер, навсегда погас экран, отражавший много лет ее жизни. Попрощалась с охраной на первом этаже — дядя Саша, который всегда спрашивал о детях, кивнул понимающе: «Засиделись вы тут, пора и честь знать».
На улице падал легкий снег, кружась в свете фонарей. Инга шла не к машине, а в противоположную сторону — к набережной. Она достала телефон и отправила детям сообщение: «Всё. Свободна». Почти сразу пришел ответ от сына: «Ура, мам! Жду дома с пирогом». Тут же отписалась дочь: «Мам, всё правильно, я с тобой. Я приеду сегодня».
Инга шла вдоль реки, и чувство, которое давно было лишь туманной мечтой, наконец обрело плоть и вес. Это было чувство пространства. Впереди были не планы, не проекты, а чистое, ничем не занятое время. Возможно, курсы саморазвития, о которых она думала лет десять. Или поездка в другой город, билеты в который она так и не купила в прошлом году, потому что «был аврал».
Инга глубоко вдохнула морозный воздух. Она не просто уволилась с работы. Она вернула себе самое ценное — себя саму. И этот день, выстраданный и вымечтанный, был не концом, а самым настоящим, долгожданным началом. Она ускорила шаг, спеша к пирогу, к сыну и дочери, к новой, пока еще чистой странице своей жизни. Она больше никуда не опаздывала. Теперь время принадлежало только ей.