В традиционной рубрике «СЭ» — интервью знаменитого режиссера и актера, болельщика ЦСКА.
Живые классики еще полны сил и ходят среди нас. Остаются незамеченными, но это уж наша вина.
...Мы дожидаемся героя на Тверской — и представляем: вот сейчас он появится — и улица обомлеет. Движение остановится. Ох, не дадут нам поговорить. Или дадут?
Мы радуемся заранее этой встрече — и боимся ее. Даже не верим, что она случится. Но странное дело: предвкушаем, как будем переосмысливать ее потом. Радоваться неповторимому штриху в жизни, который уже никому не отнять. Такие встречи словно орден.
Он появляется — и остается неузнанным многолюдьем Тверской. Толпа извилистой рекой огибает его, не всматриваясь ни в лицо, ни в силуэт. Испытывая почтение лишь к годам, но не к страницам биографии. Юным не до нас.
Кепочка, модный шарфик, искра в глазах. Безусловно, он молод в свои 84.
В 30 лет этот человек снял «Белорусский вокзал». Быть может, лучший фильм о войне. А не о войне — так о фронтовиках.
Его зовут Андрей Смирнов.
Роман
— Мы пересмотрели уйму передач с вашим участием. В том числе «Линию жизни» в 2004-м...
— Я сказал что-то интересное?
— Цитируем: «Я газет не читаю, кроме «Спорт-Экспресса», а по телевизору смотрю исключительно футбол и теннис». Все так и остается?
— Да. Новости в интернете отслеживаю. Газеты давно не выписываю, телевизор включаю только для футбольных и теннисных трансляций. Каждый день что-то для себя отыскиваю. Ложусь поздно, в час ночи, в два...
— Последнее, что зацепило?
— Португальская сборная — это фантастика! Из бедных армян котлету сделали — 9:1! Играли так свободно, легко... Я смотрел и не мог оторваться. Почему-то мне казалось, что в матче Германии и Словакии будет борьба. Но к перерыву все стало ясно.
— Как режиссер вы сюжета в этой игре не увидели?
— Увидел, что словаков хватило на 15 минут.
— Российский чемпионат вам интересен?
— Уже намного меньше. Ну как винить игроков, если они отрезаны от мирового футбола? Бедный Карпин пытается что-то сделать в сборной — но ясно же, класс тает. Неспроста чилийцы нас обыгрывают, причем резервистами. Те как заведенные носились. Хотя и в России есть хорошие мальчишки.
— Вы о Батракове?
— Почему? Мне и Обляков нравится. Это футболист европейского уровня. А Кисляк?! Талантище! Как и другой парнишка из ЦСКА, Глебов. Но что воспитывает игрока?
— Что?
— Уровень соперничества. А его нет. При этом футболу я очень благодарен.
— Мы тоже. За право работать в газете. А вы за что?
— За жену. 50 лет назад наш роман начался именно на футболе!
— О, 50 лет — это срок. Отмечали?
— Никаких праздников не устраивали. Просто посидели с детьми в ресторане. Но как все начиналось, могу рассказать. Август 1975-го, ЦСКА — «Пахтакор». Наши победили 2:1.
— «Наши» — это ЦСКА?
— Разумеется! Я болел за эту команду, когда она еще называлась ЦДКА! Даже помню, что забили тогда Копейкин и Чесноков. Ко мне заглянул в гости приятель, драматург Александр Червинский с актрисой Леной Прудниковой. Они дружили. Я как раз собирался на стадион. Ну и пошли втроем. Так у нас все и закрутилось.
— Это ваш второй брак?
— Третий.
— Вы когда-то произнесли замечательное: «Если у тебя закончился роман с мужем, надо разводиться».
— Правильно! Неужели я это говорил?
— Говорили, Андрей Сергеевич.
— Поразительно. Но могу повторить. Вы даете, парни! Хорошо подготовились...
— У вас квартира рядом с памятником Пушкину. Соседи были чудесные — Николай Старостин жил в этом же доме, чуть поодаль — Игорь Кваша...
— Игорь жил неподалеку? Я не знал. А с Николаем Петровичем познакомиться не довелось. Зато я был представлен Бескову и Боброву. За Бесковым очень следил! Пожалуй, его «Спартак» 70-80-х — самый живой футбол, который я видел. Из этого футбола вышел и «Спартак» Романцева.
Я могу что-то забыть из вчерашнего дня — но прекрасно помню, как сто лет назад мой добрый знакомый Володя Федотов с ростовским СКА обыграл в финале Кубка своего тестя Бескова — 1:0.
— Вы и с Валерией Николаевной Бесковой наверняка общались?
— Да. Яркая женщина, неплохая актриса. В последний раз столкнулись в Кисловодске. Так хорошо поговорили...
— Вот удивительно. В Москве ваши с Бесковым дома разделяли километр-полтора. А встречались в Кисловодске.
— Эти полтора километра Тверской — целый мир!
Бобров
— Боброва вы же еще на поле застали?
— Конечно. Это особая история. Я с собственным отцом-то познакомился по-настоящему, когда мне было пять лет...
— Поясним юниорам: ваш папа — Сергей Сергеевич Смирнов, автор великой книги «Брестская крепость».
— Да. Отца только в 1946 году отпустили с Украины, где он служил. Врезалась в память его фигура — молодой, красивый, стройный! В трофейном кожаном пальто выходит из поезда на Киевском вокзале. Папа заезжал в Челябинскую область, где мы с мамой были в эвакуации. После военного училища отправлялся на фронт. Но этого я не помнил. А на вокзале был совершенно потрясен! Мне так понравился отец!
Он еще долго ходил в мундире. Начал работать в Воениздате, там положено было носить форму. Снял лишь в 1951-м. Тогда Твардовский стал главным редактором «Нового мира», пригласил отца к себе в заместители. И он наконец демобилизовался. Так к чему я это рассказываю?
— К чему, Андрей Сергеевич?
— Первый раз мы оказались на футболе с отцом в конце сороковых. Пришли на стадион «Динамо». Естественно, я начал болеть за «команду лейтенантов» — как и папа!
— Вот на этой самой Тверской улице Евгений Евтушенко нам рассказывал, что главный матч в его жизни — победа сборной СССР над ФРГ в 1955-м.
— Для меня это тоже один из главных матчей! Я был в тот вечер на стадионе. Все три гола в ворота немцев до сих пор перед глазами.
Со сборной до того были связаны тяжелые ощущения. Из-за Олимпиады 1952-го. Сначала с Югославией сыграли 5:5, Бобров три забил. А в переигровке полный крах — 1:3. Вскоре команду ЦДКА расформировали. Для нас, болельщиков, это была катастрофа, страшный удар!
— Матчи с югославами вы не видели?
— Откуда? Прильнули к радио, слушали Вадима Синявского. Причем из репортажа о первой игре я помню целые куски. Из второго — ни слова. Был ли он вообще? Но голос Синявского и сейчас в ушах. Вот это для меня и есть футбол.
— Мы успели поговорить с футболистами того ЦДКА — Нырковым, Николаевым, Прохоровым. Вас с кем-то жизнь свела?
— С Никаноровым. А у Боброва брал интервью!
— Ого. Неожиданно.
— Правда, сомневаюсь, что оно было напечатано. Но познакомились мы именно ради интервью. Бобров уже тренировал. Встретились на «Динамо». Никаноров тоже сидел рядом.
— Сколько вам лет было?
— 16 или 17. Вы не представляете, как я болел. На игры дубля ходил! Даже ездил в автобусе с командой. Однажды очутился в Ленинграде — а у ЦСКА там матч с «Зенитом». И я с футболистами поехал на стадион, мне разрешили. Тогда в центре нападения блистал Владимир Федотов. Это было очень, очень давно...
Удивительная штука — память. Какие-то важные матчи забываешь напрочь. А что-то совсем незначительное помнишь, будто играли вчера.
— Сейчас тоже переживаете?
— Честно? Уже лет десять как остыл. Годам к 75. Хотя не так давно нас с братом пригласили на «ВЭБ Арену» руководители ЦСКА. Торжественно приняли в Клуб болельщиков. Костя младше меня, это я его привел на футбол. Естественно, и он стал армейским поклонником. «Спартак» ненавидит!
— У вас отношение к «Спартаку» мягче?
— Намного. Я очень любил бесковский «Спартак». Да и романцевский. Такая живая команда! Один Цымбаларь чего стоил. А Титов? Тихонов? Изумительные ребята.
Стрельцов
— Вы едва ли не последний человек в Москве, который видел все составы ЦСКА. Худший на вашей памяти?
— Сыпались-то часто... Несколько сезонов ЦСКА тренировал Бобров. Вот тогда команда была туповатая. Полная противоположность ему самому, когда играл. Это же фантастический футболист! Я смотрел на Титова, Цымбаларя — и понимал, что за ними стоит. О Боброве что-то понять было нереально.
— Равных нет?
— Разве что Стрельцов. Уже после его возвращения из тюрьмы я как болельщик ЦСКА каждый раз с тоской наблюдал. Вот он на поле стоит и стоит. Весь матч стоит. Потом бр-рынц! И проигрываем. При Стрельцове победить «Торпедо» не могли вообще. Он в одиночку решал задачу. Великий футболист. Но какая драма!
— Его отсидка?
— Да. Это чудовищно, просто подбили человека. Я еще пацаном понимал: Стрелец пострадал ни за что. У него же все на морде было написано!
— Вернулся он другим человеком, это факт.
— Он стоял на поле в ожидании паса — а выражение лица абсолютно трагическое. Как-то мы оказались в Ленинграде за одним столом. Я был на съемках. Известный футболист подал реплику — и Стрельцов ответил коротко. Я до сих пор помню каждое слово.
— Что произнес?
— «Немудрено. Ты же в этом, как и в футболе, ни *** не понимаешь». Так спокойно-спокойно. Все рассмеялись, тот замолчал... А я смотрел издалека. Даже за столом чувствовалось: на Стрельцове печать грандиозного футболиста, гениального.
— На ком-то из зарубежных футболистов вы разглядели «печать гениального»?
— Я помню Герда Мюллера. Но он — нет, не дотягивает... А вот Беккенбауэр — что-то феноменальное!
— Это лучший защитник в истории мирового футбола?
— Пожалуй. Франц — потрясающий! Мог сыграть на любой позиции. От него, знаете, такая свобода исходила. Играл с улыбкой. Видно было, что для него это радость. А остальное не имеет значения, потому Господь дал ему все.
— Пеле вы вживую не видели?
— Как это не видел?!
— Были в 1965-м на матче в Лужниках, когда бразильцы обыграли наших 3:0, а Пеле забил дважды?
— Неужели вы думаете, я мог это пропустить?! Ну что вы!
— Говорят, 102 тысячи билетов расхватали.
— Я проник без билета. Был у отца фронтовой товарищ — Александр Сидоренко. Очень обаятельный человек. После войны стал известным спортивным фотографом, документальные фильмы снимал. Вот к нему я и напросился.
— Приткнулись за воротами?
— Нет, у него была позиция около трибуны, на возвышении. Камера стояла там. Но все равно, прямо на моих глазах Пеле прорывался, забивал — наши ничего сделать не могли...
— До того матча Валерий Воронин сам себя рассматривал как фигуру, равную великому бразильцу. Говорил: «Матч будет неинтересный, мы с Пеле друг друга разменяем».
— Воронин тоже грандиозный футболист. Но не дано нам! Нет таких, как Пеле! Да и в Европе-то немного. Я ту сборную Бразилии помню всю. Особенно оборона поражала во главе с Джалмой Сантосом. Ух какой игрок!
— Лучший защитник в истории мирового футбола — Беккенбауэр, с этим мы определились. А из наших?
— Возможно, Шестернев. Мы были знакомы. Хоть и не выпивали ни разу. Это серьезный защитник! Но я ведь и Огонькова на поле застал. И защитную линию ЦДКА — Нырков, Башашкин и... Кто ж справа-то у нас играл? Вы не помните?
— Что-то не приходит на ум.
— А-а, Чистохвалов! Вот я думаю сейчас — а не сильнее ли Шестернева был Башашкин? Он очень крепкий! Скала! Вы бы видели, как мячик останавливал...
— Но к Стрельцову и Боброву не приблизится никто?
— Только Черенков. Это абсолютно стрельцовский уровень. С Федором я бы с удовольствием познакомился. Но поймите — как-то стеснялся, не лез... Чувствовал: футболистов раздражает, когда твоя физиономия постоянно мелькает рядом.
Светлов
— В 80-е ваш любимый ЦСКА вылетал в Первую лигу. Все равно продолжали ходить на стадион?
— Разумеется.
— Это поразительно. Вот так же в Тарасовке на матчах дубля можно было встретить актера Вячеслава Тихонова. Стоял за воротами, что-то записывал...
— У меня то же самое. Но на Песчанке. Так что к чемпионству команды Садырина я был готов. Всю эту команду хорошо знал.
Понимаете, если ты считаешься настолько дураком-болельщиком, что ходишь даже на дубль, все происходящее в клубе касается тебя! Ты в курсе, что у кого-то проблема с тренером, тот его не ставит, кто-то зазнался. Толкаешься у стадиона, слушаешь таких же мудаков, как ты сам, переживаешь... Это довольно специфическая форма идиотизма. Но очень живого идиотизма.
— Кто-то из мира театра, кино был таким же фанатом?
— Ну, например, мой уже покойный друг, режиссер Александр Светлов, Сандрик. Сын поэта Михаила Светлова. Страшный болельщик ЦСКА!
— Вы что, и легендарного Михаила Аркадьевича знали?
— Конечно. А что такого? Это же папа моего товарища. Бывал у них дома. Жили в одной квартире, но раздельно. Мама Сандрика — грузинская красавица Родам Амирэджиби. Выдающаяся женщина! Но они с Михаилом Аркадьевичем развелись.
— Она стала женой гениального физика Бруно Понтекорво.
— Возможно. А поэзия меня в те годы не касалась. Поэтому на Светлова смотрел спокойно. Я и не задумывался, легендарный он, не легендарный...
— Вы бывали в квартирах лучших людей послевоенной Москвы. Какая поражала?
— Не было такой. Отец стал заместителем Твардовского в «Новом мире», с самим Александром Трифоновичем мы поселились в одном доме. К нему я тоже заходил.
— Это где-то в центре?
— Назывался Дом «Известий», на противоположной стороне от гостиницы «Украина». Первая отдельная квартира, которая появилась у моих родителей. Две небольшие комнатки.
Но что меня могло сразить у Твардовского? Книги? Так и у отца все было ими заставлено. С пола до потолка. Я дружил с Олей, младшей дочкой Александра Трифоновича. Она моя ровесница. А школы тогда были раздельные, для мальчиков и девочек...
— Неподалеку от дома вашего отца на проспекте Мира жил Николай Озеров. Пересекались?
— Нет. Я Озерова не любил.
— Вся страна любила, а вы — нет. Почему?
— Он мне казался уж очень советским. Просто насквозь. В Синявском этого не было! Вадим Станиславович — человек невероятного обаяния.
Уимблдон
— К теннису вы как пристрастились?
— Я не пристрастился. Помешался! Мне было 25, когда научился ракеткой махать. До 80 играл круглый год. Летом три раза в неделю, зимой — один. Но вынужден был завязать.
— Врачи запретили?
— Ага. Доктор спросил: «Вы и пару играете, и к сетке подбегаете?» — «Конечно». — «Заканчивайте. Для коленной чашечки опасно». Мне жутко не хватает физической нагрузки.
— Курить вас бросить не заставили?
— Пытались. Ничего не вышло.
— Вас не сломить?
— Я не могу без сигареты работать. У нас в семье все курят — мы с женой, дети, внук. В этом смысле полная безнадега. Вот алкоголь для меня теперь под запретом. А я привык!
— По вам не скажешь, Андрей Сергеевич.
— Я никогда особо не напивался. Но позволял себе. Я же бросал кинорежиссуру почти на 30 лет. Освоил другую профессию — стал драматургом, сценаристом. Постепенно приучился, что можно за работой выпить. Чуть-чуть. Как бы вам сказать?
— Говорите прямо, мы сами в этом деле профессора.
— Рано утром садишься за стол с бумагами — и трудишься часов до двух. Сто грамм водки продлевали мне способность работать минут на сорок. А то и больше. За десятилетия вошло в привычку. Но сейчас все, табу! Мне так не хватает ста грамм — а заменить нечем! Мучаюсь!
— Недавно запретили?
— Да. У меня же инсульт был. А после второго сказали: «Превратишься в дурачка из-за своих ста грамм. Даже небольшая доза алкоголя подавляет нейроны, перестают функционировать. Угрожает деменцией». А мне бы хотелось умереть...
— В уме?
— Вот-вот. Не теряя рассудка.
— Вы и машину больше не водите?
— Уже лет пять. Тоже запретили. Одновременно с теннисом.
— С Озеровым вы не общались. Зато с Анной Дмитриевой, кажется, дружили?
— О да! Аня была замужем за режиссером Дмитрием Чуковским. Это внук Корнея, сын писателя Николая Чуковского. У них была дача в Переделкино. Мы там встречались.
— Как-то Дмитриева пригласила вас в эфир во время Уимблдонского турнира.
— Я вам больше скажу — мы полетели втроем в Лондон комментировать. Алик Метревели, Аня и я. Какой же это год? А-а, 1995-й. Потом актер Саша Пашутин сказал: «Андрей Сергеевич, я записал ваши репортажи на видеомагнитофон. Включаю и переслушиваю».
— Уютно вам было в роли комментатора?
— Вполне.
Синнер
— Евгений Кафельников считает, что никто не сравнится по таланту со Штеффи Граф. Согласны?
— Шарапова не хуже. Я помню, как первый раз выиграла «Шлем». Была совсем девчонка, 17 лет! В теннисе все время появляется кто-то новый. Как сейчас эти двое играют — Синнер и Алькарас!
— Да, потрясающие.
— Это запредельный теннис! Никто близко не может к ним подойти!
— Вы-то за кого болеете?
— За Синнера. Хотя и Алькарас нравится. Замечательный парень. Финал Итогового — это же оторваться нельзя! Карлос дал небольшую... Даже «слабиной» не назовешь. Как Янника одолеть? Я не представляю!
— Так почему вы за итальянца?
— Есть в нем какое-то обаяние. Меня поражает, что у него добрые отношения с Алькарасом. Недавно читаю интервью Беккера, он тоже удивляется: «В наше время такое было немыслимо. Чтобы я дружил с Лендлом или Макинроем? Никогда!» А эти ладят.
Начали-то дружить еще Федерер и Надаль. Создали новую модель отношений. Показали, что возможно.
— Синнер влип в допинговую историю, которая многих настроила против него. У вас отношение не изменилось?
— Для меня совершенно ясно, что это фальшивка! Я внимательно наблюдал за Синнером не раз и не два. Никаким допингом там и не пахнет. Какая-то херня! Я так понимаю, кто-то из врачей напутал, а из этого скандал раздули.
Янник — джентльмен. Хорошо воспитан, поведение безукоризненное. Правильно ведет себя с публикой, с коллегами. У меня вызывает искреннее восхищение.
— Любимый теннисист из прошлого?
— Беккер. Я его обожал. Вот кто умница-то! В потрясающем стиле выигрывал турниры. Я замирал от восторга. Когда с Дмитриевой и Метревели оказался на Уимблдоне, присмотрелся к Беккеру за кортом. Вел себя прекрасно. Давал такие живые интервью. Жаль, в финале проиграл Сампрасу.
— Пит — глыба.
— Да, классный теннисист. Но у меня любви к нему не случилось. Стиль Беккера больше импонировал.
— Из наших теннисистов кому симпатизировали?
— Кафельникову. Еще я обожал Медведева. О-бо-жал! Но спад у него настолько сильный, что вернуться на прежний уровень, видимо, не удастся. Впечатление-то производит интеллигентное. Но срывы какие-то дурацкие. Люди, которые около Даниила, могли бы ему и помочь...
— В женском теннисе кто вам интересен?
— У этой девчонки, Мирры Андреевой, гигантское будущее! Видно невооруженным глазом. Все профессионалы предсказывают — и я присоединяюсь.
— Первой ракеткой мира станет?
— Не сомневаюсь. Судя по всему, ее тренер Кончита Мартинес — большая умница. Мирра меняется на глазах. Появилась-то года три назад. А какой прогресс!
— Как вам Арина Соболенко?
— Я от нее без ума. Мне нравится в ней все. Даже ее матерщина на корте. То, как проигрывает важнейшие матчи. Это показывает, что Соболенко не машина! Обаятельная — сил нет...
— Чувствуем, теннис вас сегодня заводит больше, чем футбол.
— Да, теннис я очень люблю. Он не надоедает. Разве можно пропустить матч Синнера с Алькарасом? Это как премьера в Большом театре! За 15 минут до трансляции усаживаюсь перед телевизором, все проверяю. Мне никто не должен мешать.
— У Булата Окуджавы была привезенная из Штатов гитара, на которой он играл лет 20. А у вас была особенная ракетка?
— Нет. Я их сменил за жизнь штук восемь. С Уимблдона не привозил, хотя английские ракетки — мечта. Покупал в Москве у спекулянтов. Все было.
Цензура
— Вы в 84 года с утра пораньше изучаете интернет? Сидите в компьютере?
— А что такого? Каждое утро с этого начинается. Но Telegram-каналы просматриваю поверхностно. Выборочно. Просто чтобы не пропустить какого-то кошмара. Информации употребляю немного.
— Соблюдаете душевную гигиену?
— Вот именно. Знаете, возраст все-таки чувствуется. Не только в том, что память иногда подводит. Еще и в высказываниях приходится быть очень аккуратным. Знаю, мозги могут не всегда соответствовать ситуации. Поэтому обхожу острые моменты.
— В той самой «Линии жизни» вы начинаете с фразы: «Я старик». А вам там 60 с небольшим! Но уже осознавали себя стариком?
— Естественно. В 60, даже за 50 — все, старость. Никуда не денешься. Когда понимаешь, что в теннис тебе лучше играть с людьми своего возраста, — это знак.
— Странно. Вы-то для нас образец, как моложаво можно выглядеть в 84 года.
— Это я с утра еще свежий... Видимость!
— Как сейчас строятся ваши дни?
— Бездарно.
— Почему?
— Ох, это долгая история. В 1979-м я закончил фильм «Верой и правдой». Вышел на экраны он сильно покореженный. Знали бы вы, что со мной делали! На середине остановили съемки. Сказали: «Пока не переснимешь, деньги на завершение не получишь». В течение полутора лет я бился за каждую сцену. Все ведь было задумано как гротеск.
— Это там Александр Калягин в главной роли?
— Совершенно верно. А еще Сергей Шакуров, Евгений Леонов, Лев Дуров, Сергей Плотников, Нонна Мордюкова... Целое созвездие! Молодая Лена Проклова, замечательная, в расцвете таланта. Помню, от сцены Шакурова с Леоновым народ в зале от хохота подыхал. Это было невероятно смешно.
— Ну и актеры какие.
— Великие мастера. Они не кривляются. Просто играют так, что ты умираешь от смеха. Но худсовет возмутился: «Этого не будет!»
Выяснилось, что в стиле гротеск о советской жизни рассказывать нельзя. Идеологическое преступление. Пришлось переделывать все на сраный соцреализм. Сцену за сценой, сцену за сценой... Поэтому к концу картины я твердо решил: к профессии режиссера больше отношения не имею.
— Почти сдержали слово.
— Перерыв составил 29 лет и 8 месяцев. Я полностью сосредоточился на ремесле драматурга. Постепенно освоился. Далеко от кино не ушел. Написал сценарий — положили на полку. Написал второй — снова на полку. Но оба сейчас изданы в книжке. Один назывался «Стойкий оловянный солдатик», другой — «Предчувствие». Это о детстве. Потом все-таки три картины по моим сценариям сняли.
— Хорошие?
— Первая неплохая. Вторая средняя. Третья — просто дерьмо. Даже не помню, как называется. Хотя сценарий был приличный.
— Нам очень понравился фильм «Сентиментальное путешествие на картошку».
— Вот это достойная картина. Снял Дмитрий Долинин. Первая роль 16-летнего Филиппа Янковского...
А дальше перестройка, я возглавил Союз кинематографистов. Мы добились отмены цензуры, закрепив это в Конституции. Тут у меня зачесались руки. Думаю: как же так? Я уйду — и не сниму ни одной по-настоящему своей картины?
— А как же «Белорусский вокзал»?
— Все четыре фильма, которые я сделал в СССР, покорежены цензурой — в том числе «Белорусский вокзал»! Переснимались целые сцены. И мне стало завидно. После этого, вернувшись в профессию, снял три картины. В 2011-м — «Жила-была одна баба»...
— Сильное кино.
— Дали «Нику» как лучшему российскому фильму года. Через восемь лет выходит «Француз» — еще одна «Ника»! По кинотеатрам шел хорошо. А третья картина — «За нас с вами» — на экраны не попала. Есть только в интернете.
— Да, на всех платформах.
— Вот там посмотрели миллионы людей. А в прокате не было. Не пустили! В этих картинах, снятых по моим же сценариям, я отвечаю за каждый кадр, за каждую реплику. Цензура к ним не притрагивалась. Что для меня очень важно.
Но сейчас что-то произошло. Я в какой-то момент заткнулся, интервью не давал. О политике точно не говорил ни слова. Зарабатывал же в последние 20 лет в основном как артист. Мои доходы не зависели от того, что делаю как режиссер. И вдруг все оборвалось!
— Это как?
— Трижды повторялось одно и то же. Мне предлагали роль, я подписывал договор. Следом звонок от продюсера: «Извините, не можем».
— Не объясняя причин?
— Ну, понятно же. Значит, что-то мешает. Три раза подряд отменялось! Потом вообще наступила тишина. С тех пор никакого заработка.
А у меня уже год как написан очередной сценарий. Мне удалось получить у одного человека небольшую часть денег на съемки. Но это треть того, что нужно. Две трети я ищу.
— А конкретнее?
— Требуется еще минимум 1 200 000 долларов. Никто не дает. Вот это к вашему вопросу, как я сейчас живу. Я не живу, а гнию! Просто от безделья! Я режиссер, у которого в руках сценарий — но не могу приступить к съемкам.
«Елена»
— Сегодня, в 84 года, отыскали бы в себе силы снять фильм?
— О чем вы говорите?! И не один! Сил-то много. Были бы деньги... Этот готовый сценарий я уже мысленно отснял. Знаю, кто там будет участвовать. Но вместо работы сижу и жду.
— В двух словах — что за сценарий?
— 1968 год, Москва. Жизнь интеллигента, историка.
— Пражские события?
— Между делом есть и они. Но основное — любовная линия, диссертация по славянофилам...
— Нравится вам эта история?
— Безусловно. Я сделаю из нее картину, на которую люди пойдут.
— Мы пересматриваем «Елену». Сыграли вы потрясающе — но после этого фильма три дня хочется плакать...
— Ха-ха! «За нас с вами» видели?
— Да.
— Как вам кажется — кино не скучное?
— Два с половиной часа — на одном дыхании.
— Почему-то меня уверяют, что это «кино не для публики». Что за глупости? Там живые страсти, изумительные артисты! Юля Снигирь, Андрей Смоляков... А Саша Устюгов? Какой актер, ох!
— Нам не слишком нравился, знали по сериалам. Но после вашего фильма смотрим другими глазами.
— Прекрасный, прекрасный артист. Вот и это кино такого же плана, про судьбу интеллигента. Но интересное не только интеллигенции.
— В «Елене» и других фильмах, если эпизод с вашим участием — фоном то спортивная трансляция в телевизоре, то наш любимый «СЭ» у вас руках. Чья идея?
— В «Елене», кажется, все придумал Андрей Звягинцев. Он в этом смысле абсолютный оригинал. Я лишь исполнял. Но он был в курсе моих увлечений.
— Вы когда-то говорили про Звягинцева удивительные слова — чуть ли не лучший режиссер за всю историю России.
— Он замечательный режиссер! Не скажу, что чемпион, но замечательный.
— А, например, Алексей Балабанов — это ваше?
— Ну... «Брат» и «Брат-2» — невероятные картины. Стали символом эпохи.
— «Груз-200» многие почитатели «Брата» не приняли и не поняли.
— Я принял и понял. Блестящая картина. Балабанов — выдающийся!
— Общались?
— Мало. Все-таки разные поколения, не было повода сблизиться. Да и Балабанов довольно закрытый парень. Но знал, что я его поклонник.
Сценарий
— В потоке восторженных отзывов на «Белорусский вокзал» был какой-то, вас поразивший?
— Ну какой там «поток восторгов»?!
— Мы чего-то не знаем?
— За два года, что я снимал этот фильм, его закрывали четыре раза! Мы переписывали сценарий, перекраивали сюжетные линии...
— Мы в шоке. Казалось, шедевры рождаются не в муках.
— Картина сдавалась под Новый, 1971 год. 30 декабря отвезли пленку в Малый Гнездниковский переулок, в Госкино. Собрался художественный совет — чиновники, редакторы. Я сидел за микшером, шла картина. Все полтора часа — ни звука в зале! Ни смеха, ни слез, ничего! Мертвая тишина!
— Обомлели?
— До этого я показывал картину на студии. Работники смотрели — у них живые реакции! А от такой тишины поседеешь.
Зажигается свет. Встает главный редактор, дама. Произносит: «Картина сложная. Обсуждать не будем, пусть решает руководство». Люди расходятся. Ни «спасибо», ни «до свидания». Я иду домой. Встречать Новый год. 3 января — первый рабочий день. В 9 утра раздается звонок.
— Что услышали?
— «Это из Госкино. Заходите, в 11 будет обсуждение». Кладу трубку, поворачиваюсь к жене: «Вроде деньги заплатят». Это единственная надежда! Понимаете, как вопрос стоял? Оказывается, кто-то из больших людей посмотрел фильм на даче. Даже не представляю кто — может, Брежнев. А может, Гришин. А вы говорите — «восторженные отзывы»...
— В какой момент съемок вы поняли, что кино у вас получается?
— Да я и не сомневался. У меня был прекрасный сценарий. На голову выше, чем картина! Просто на голову! А артисты какие — ну, концерт! Оператор молодой, но безумно талантливый — Паша Лебешев. До этого мы с ним сделали черно-белую короткометражку «Ангел». Снята изу-у-мительно!
— «Белорусский вокзал» — великий фильм, на века. Тем удивительнее было вычитать в вашем давнем интервью: «Картина сделана топорно. Не отвечает уровню сценария и игре потрясающих актеров».
— Так и есть. Мы были еще не очень умелые. Плюс нервотрепка из-за бесконечных остановок фильма, когда казалось, что закроют нас навсегда, постоянная переделка сценария. Тем временем артисты сидели и ждали, пока мы что-то новое придумаем, потом у руководства утвердим... Да это пытка, а не творчество!
— Что вас заставили убрать из сценария?
— Там была прописана совершенно другая история. Фронтовые товарищи встречаются впервые после войны на могиле своего командира. Общий язык у них потерян, у каждого давно своя жизнь. Один — директор завода, второй — журналист, третий — бухгалтер, четвертый — слесарь.
Идут в ресторан. Молодая компания начинает до них докапываться, оскорблять. Драка. Фронтовики укладывают ребят и попадают в «обезьянник». В 50-м отделении милиции, где реально снималась эта сцена, они вспоминают, что в прошлом вообще-то десантники. Скручивают ментов и выходят.
— Худсовет все зарубил?
— К огромному сожалению. Нам сказали: «Вы что, обалдели? О такой сцене даже речи быть не может». Единственное, что от нее уцелело в фильме, крик Леонова: «Да здравствует свобода!» Остальное пришлось переделывать. И вместо драки герои лезут в канализацию, устраняя последствия аварии.
Ургант
— До вас в этом сценарии увязли два режиссера...
— Нет! Я расскажу, как все было. В 1967-м на экспериментальной студии Чухрая мы с Лебешевым сняли «Ангела». Фильм осудили, на 20 лет положили на полку, а меня лишили работы. Вскоре узнал от приятеля, что на той же студии лежит заявка Вадима Трунина, прекрасного драматурга: четверо фронтовых друзей встречаются у могилы пятого — своего командира — и дальше в течение дня пытаются наладить контакт.
Я сразу загорелся. Вспомнил отца, который десять лет разыскивал по стране героев Брестской крепости. Считалось, что никто из них не выжил. А он нашел почти пятьсот человек! Все происходило на моих глазах. И я понял, что обязан снять эту картину. Пришел к директору студии, Владимиру Познеру...
— Отцу знаменитого журналиста?
— Да. Первое, что услышал: «С тобой мы больше дел не имеем». Познер заключил договор с Ларисой Шепитько. Та пригласила Лебешева, и они с Труниным уехали писать сценарий. Спустя два месяца вернулись, дали почитать. Мне он не понравился. Но Лариса не из-за этого отказалась от съемок, а по своим соображениям.
Я снова к Познеру. Тот непреклонен: «Нет, с тобой никаких дел!» Пригласил Марка Осепьяна, автора картины «Три дня Виктора Чернышева». Но через полтора месяца и он ушел.
— Почему?
— Подробности не выяснял. Когда студия расторгла договор с Труниным, мы встретились, заняли у друзей денег и поехали за город писать свой вариант сценария. В 1969-м нас наконец запустили.
— Благодаря Михаилу Ромму, вашему учителю?
— Да. Он и во время съемок отчаянно нас защищал, когда то худсовет, то партком пытались закрыть картину.
— Но если бы вам не утвердили Нину Ургант, то и фильма бы не было?
— Сто процентов!
— Вы не блефовали?
— Ни в коем случае! К тому моменту мы почти все отсняли. Остается последняя сцена — встреча героев в доме Раи, фронтовой медсестры. Ургант давно утверждена. Вдруг меня вызывает директор «Мосфильма»: «Снимать будешь Инну Макарову». Отвечаю: «Нет, на ней уже штамп Любки Шевцовой из «Молодой гвардии». А мне нужна Ургант».
— В которой у вас сомнений не было?
— Ни малейших. Я знал Нину по театру и кино. Она приезжала к нам на пробы, сыграла великолепно. У нее в глазах тогда был особый женственный свет.
— Так что директор?
— «Только Макарова! Все, свободен». Я тут же пишу заявление, что от картины отказываюсь, пускай заканчивает другой режиссер. Покупаю водку и уезжаю на дачу к приятелю.
— С фильмом мысленно попрощавшись?
— Разумеется. Ну а что оставалось? Послал всех к черту и укатил. На третий день директор неожиданно прислал за мной машину. Я понял: что-то поменялось. Привезли обратно на «Мосфильм». А я даже протрезветь не успел. Но вел себя тихо — и услышал: «Ладно, снимай кого хочешь».
Окуджава
— Ваши страдания на этом не закончились.
— Приняли картину с оговоркой: обязательно переснять финальную сцену. Вы же помните — герои вылезают из канализации, грязнющие. Приезжают к Рае, моются, она стирает их вещи. Из ванной выходят в одних трусах, садятся на кухне, поют песню. Красивые мужики с крепкими телами.
— Кроме Леонова, при всем уважении.
— Ну да, он упитанный. А остальные — мускулистые. Да и кого им стесняться? Своей медсестры? Та сидит рядом — одна, среди полуобнаженных мужиков. Это же замечательно! Создает атмосферу, добавляет эротики. Но худсовет был категоричен: «Нет! Они голые, как поросята».
Пришлось героев одевать, переснимать... Конечно, сцена, вошедшая в фильм, на порядок хуже той, что была. Еще и потому, что контроль там совсем другой. Не тот, что прежде.
— В смысле?
— Картину уже приняли. Мы поняли: деньги будут. Вот и расслабились. Работали выпивши. Если приглядеться, видно, что камера в этой сцене болтается.
— Андрей Сергеевич, мы вчера «Белорусский вокзал» пересматривали. Ничего не бросилось в глаза.
— Нет-нет, камера действительно дергается. Особенно заметно, когда идет панорама — переход с Ургант на Глазырина, затем на Сафонова. Хотя Лебешев — великий оператор, обладатель множества кинематографических премий. Но «Белорусский вокзал» — его первая цветная работа...
— Предыдущая версия этой сцены сохранилась?
— Нет.
— Еще мы слышали, что вас с Лебешевым оштрафовали на треть оклада. За то, что худсовет признал убогой обстановку в квартире медсестры.
— Что за чушь? Гадостей на съемках хватало, но до такого маразма не дошло.
— Вы же еле уговорили Окуджаву написать для фильма песню «Нам нужна одна победа»?
— Получилось как? У Трунина прописана сцена — героиня Ургант поет. Но что именно? Непонятно. Пока снимали, я предлагал разные варианты, включая «Синенький платочек» и «Где же вы теперь, друзья-однополчане?». Я знаю фольклор военных времен, песни, которые были тогда популярны. Прекрасно помню и 9 мая 1945-го — мне исполнилось четыре года, мы уже вернулись с мамой в Москву из эвакуации...
А Трунин говорил: «Нет! Для картины необходима оригинальная песня. Пусть будет ощущение, что сочинил ее один из наших героев». Я отправился к Окуджаве, который сам войну прошел. Я был помешан на его творчестве — как и все мое поколение, ходил на концерты. Песни Булата Шалвовича — важнейшая страница нашей духовной культуры.
— Вы же соседями были?
— С чего вы взяли?
— Окуджава поселился в Переделкино, у вас там тоже дача была.
— Но не рядом же. Да и жил на этой даче отец, а не я. При встрече Булат Шалвович огорошил: «Мне сейчас вообще не до песен, их уже два года не пишу. Занимаюсь прозой». Начинаю уговаривать — бесполезно. В отчаянии привожу последний аргумент: «Может, хотя бы сценарий прочтете?» — «Ну хорошо».
Звоню через несколько дней: «Прочитали?» — «Да, сценарий отличный, но все равно ничего писать не буду». Тут меня осенило: «Давайте вам покажу то, что мы сняли. Пожалуйста, найдите полтора часа».
— Согласился?
— Да, приехал на «Мосфильм». У нас было отснято все, кроме финальной сцены. Звук, конечно, еще черновой — но слышимость нормальная. Когда в зале зажегся свет, в глазах Окуджавы появился огонек, которого раньше не было. Произнес: «Я попробую». Спустя три дня вручил текст.
Мне он показался странноватым. Отнес Трунину: «По-моему, какая-то херня. Горит и кружится планета, над нашей Родиною дым...» А Вадим был более зрелым, к тому же постарше лет на пять. Воскликнул: «Мудак, ты ничего не понимаешь! Это то, что надо!» Но вскоре новый затык — с музыкой.
— Что случилось?
— Окуджава писать ее не хотел. Я к Альфреду Шнитке, с которым до этого работал на двух картинах — «Шуточка» и «Ангел». Уже тогда понимал, что он гений. Альфред замахал руками: «Что за глупости? Только Булат! Попробуй его переубедить».
В итоге у фортепиано на звуковой студии собрались Шнитке, Окуджава, Трунин и я. Булат Шалвович говорит: «У меня есть лишь первая строчка». Берет гитару: «Та-та-та, та-та-там. Та-та-та, та-та-там». Откладывает инструмент: «Дальше никак». Вдруг спохватывается: «А-а, еще строчка из припева. Пам, пам, па-пам...»
Шнитке подошел к фортепиано — и через полчаса песня была готова. А чуть позже он сделал маршевую аранжировку.
— Но почему попросил убрать из титров свою фамилию?
— Вот такой человек. Очень скромный. Сказал: «Ну а я при чем? В основе-то мелодия Окуджавы...» С тех пор ни один День Победы не обходится без этого марша, уже 54 года. А для десантников он стал гимном.
— В какой момент вы поняли, что это потрясающая песня?
— Когда с Ургант записал три разных дубля, а потом их склеивал. Кстати, песне досталось не меньше, чем фильму.
— Это как?
— Редактор текст не утвердил — мол, цензура не пропускает. Так что записывать пришлось подпольно. Под другую картину — под мою не разрешили. Спасибо приятелю, который на киностудии заказал для меня смену. Я привел Нину и двух музыкантов. Это ведь кажется, что там звучит одна гитара, а их на самом деле две. А редактор увидел песню уже в готовом фильме.
«Позор!»
— На съемках «Белорусского вокзала» вы, еще молодой человек, соприкоснулись с выдающимися актерами — Папановым и Леоновым. Ладили?
— Никаких проблем. Это счастье для режиссера — работать с такими артистами.
— Ни одного спора?
— Абсолютно. Им даже не нужно ничего объяснять. Понимают с полуслова. За смену, может, раза два я что-то сказал. Из серии — «здесь погромче, там потише». Всё! А вечером мы могли и по рюмочке выпить.
Второй раз судьба свела меня с Папановым в 1985-м, уже в Театре сатиры, когда сочинил пьесу «Родненькие мои». Валентин Плучек поставил по ней спектакль. Главная роль была написана специально для Папанова. А по всей стране эту пьесу играли театров пятнадцать.
— Михаил Ульянов — большой артист?
— Еще бы! Разве у кого-то есть сомнения?
— Почему же в «Белорусском вокзале» вы предпочли ему менее известного Глазырина?
— Между прочим, на эту роль претендовал и Николай Рыбников, тоже блистательный артист. Я никак не мог определиться. Решил посоветоваться с Юлием Райзманом, знаменитым режиссером, художественным руководителем нашего объединения.
Привел в зал, показал пробы каждого. После долгой паузы Юлий Яковлевич произнес: «Глазырин поострее. Я бы его взял». Я подумал: в точку! Рыбников совсем другой типаж, море обаяния. А Ульянов — это что-то близкое к эталону. Мне же нужен был такой характер, как у Глазырина. На роль директора завода он подошел идеально.
— Для многих «Белорусский вокзал» — лучший фильм о войне. А какой для вас — номер один?
— «Летят журавли». Шедевр! Еще нравятся «Торпедоносцы» и «Два бойца». «На войне как на войне» — тоже мощная картина. Снял ее Виктор Трегубович, мой сокурсник, мы вместе учились во ВГИКе. Олег Борисов в этом фильме великолепен.
— Сегодня в России есть артист, сопоставимый по масштабу с тем же Борисовым?
— Безусловно. Первый, кто приходит на ум, — Устюгов. Да и не только его могу назвать. Поверьте, таланты у нас не перевелись. Вот два месяца назад на фестивале в Геленджике я увидел россыпь молодых дарований. Конечно, многое зависит еще и от роли. Она должна поворачивать артиста фасадом. Но так не про каждую роль скажешь.
— Помните, как впервые «Белорусский вокзал» показали по телевизору?
— Нет, конечно.
— Странно. Наутро вы должны были проснуться в другом статусе.
— Картина до этого очень хорошо прошла по кинотеатрам.
— Когда ее пересматривали, у вас хоть раз подкатил комок к горлу?
— Нет. Но я и не смотрю свои картины. Разве что какой-нибудь фрагмент, не более.
— Был за последние годы фильм, который вас потряс?
— В том же Геленджике приятно удивили три работы, причем сняли их дебютанты. Гран-при получил «Здесь был Юра» Сергея Малкина. Приз за лучшую режиссуру — Соня Райзман за «Картины дружеских связей». А «Фейерверки днем» Нины Воловой оценили как лучший дебют. Это прекрасные фильмы. Посмотрите, не пожалеете.
— Сейчас никто на молодых режиссеров ногами не топает, как топал на вас легендарный Сергей Герасимов?
— Да и он не топал... Но вообще мне в тот день устроили суд Линча! Это 1974-й, совместное заседание коллегии Госкино и секретариата правления Союза кинематографистов. Обсуждали четыре фильма.
Первым номером шел «Романс о влюбленных» Кончаловского. Резюме чиновников во главе с министром Ермашом: «Блестящий успех!» «Зеркало» Тарковского оценили сдержанно: «Картина неплохая, но со слабостями». Зато про «Самый жаркий месяц», посвященный сталеварам, сказали: «Это безусловная победа советского кинематографа». Ну а мою «Осень» охарактеризовали емко: «Позор!»
— Ваша реакция?
— Посреди обсуждения я просто встал и вышел из зала. Вечером мне позвонил Ермаш: «Почему вы уехали?» Я ничего не ответил, молча повесил трубку. Так вот Герасимов тогда спросил: «Андрей, ты что, голой бабы не видел?» Все сразу — ха-ха-ха. Им показалось, что это очень остроумно.
— «Голой бабой» была не кто-то, а ваша вторая жена Наталья Рудная.
— Совершенно верно.
— Она легко согласилась обнажить грудь?
— Без проблем. Роль-то какая! Да о такой любая актриса могла бы только мечтать!
— Сегодня все это смотрится невинно.
— Естественно. Первая постельная сцена в нашем кино. Правда, коротюсенькая, всего полминуты.
— Вас опять заставили что-то вырезать?
— Нет. Эту сцену, как ни странно, не тронули. В отличие от других. Я снимал «Осень» три месяца, а сдавал — семь! Худсовет выкатил целый список поправок...
Отец
— Какая вещь в вашем доме особенно напоминает об отце?
— Две фотографии. На одной ему за 50. Вторая сделана 9 мая 1945-го в австрийском Граце у пограничного столба. Там отца застало окончание войны. Автор снимка — тот самый Сидоренко, благодаря которому я попал на матч с Бразилией.
А мой брат Костя много лет хранил в своей квартире отцовский письменный стол. Но теперь он в Бресте, в мемориальном комплексе, где папе посвящен отдельный уголок.
— Что передали туда, помимо стола?
— Кресло, пишущую машинку, еще что-то... Я уже не помню, этим мама распоряжалась. В Бресте в честь отца и улицу назвали.
— Вы как-то сказали об отце: «Выросло поколение, которое понятия не имеет о том, что был такой человек. И книгу «Брестская крепость» забыли».
— Ничего подобного я не говорил! Ни-ког-да! Даже если бы находился без сознания, не произнес бы таких слов. Книга, за которую отец получил Ленинскую премию, — это навсегда! Последнее издание — уже в начале 90-х — редактировал я. Единственное, что убрал, — мелькавшие дифирамбы в адрес партии и правительства. Остальное не тронул. Там каждое слово как из камня высечено.
— Прославился ваш отец еще до выхода книги...
— Впервые об обороне Брестской крепости и ее защитниках он рассказал по радио в 1956-м. Вышла серия передач, их потом неоднократно повторяли. Успех был немыслимый!
А уж когда на телевидении начал вести еженедельную программу о неизвестных героях, в Москве на проспекте Мира движение останавливалось, представляете?! Вечером, в будний день! Я видел это своими глазами из окна нашей квартиры.
— Летчик Маресьев и писатель Полевой рассорились, не поделив славу. Ваш отец тоже прошел через конфликты со своими героями?
— Что вы! Они готовы были носить его на руках! Когда приезжали в Москву, часто останавливались у нас, привозили какие-то подарки.
— Например?
— Один вручил настольные часы, другой — картину. Про фрукты, копченую рыбу и прочие разносолы уже не говорю. При этом надо понимать, что почти все они жили в полной нищете. Потому что плен прошли — а в те годы в СССР такие люди считались изгоями. Были поражены в правах, не имели пенсий, льгот...
Я помню старенького полуграмотного татарина, майора Гаврилова. Это настоящий герой! Был ранен, в крепости лежал уже беспомощный, даже глотать не мог. Но когда фашисты приблизились, хватило сил выстрелить из пистолета и бросить гранату. Немцы его не расстреляли. Взяли в плен, отвезли в госпиталь, вылечили. Показывали своим солдатам как образец мужества. А наши посадили Гаврилова как предателя, лишили звания и наград.
— Где ваш отец его разыскал?
— На окраине Краснодара, тот жил в самодельной хаточке из самана, бедствовал. Все изменилось с выходом книги «Брестская крепость». Гаврилов стал Героем Советского Союза, депутатом Верховного Совета... Взлетел!
Крепость
— Ваш отец не только автор «Брестской крепости», но и человек, переломивший в СССР отношение к солдатам, которые побывали в немецком плену.
— Да, он вернул им доброе имя и добился, чтобы их уравняли в правах с другими фронтовиками. Соответствующее постановление вышло в 1965-м. Лишь тогда, через 20 лет после окончания войны, те, кто был в плену, получили пенсии и льготы. А это около пяти миллионов! Отец вытащил их из жуткой нищеты. Вот почему они были так ему благодарны, просто боготворили его.
— Он же еще поспособствовал появлению Дня Победы.
— Верно, это дело рук отца, написавшего несколько писем в ЦК. В итоге в 1965-м в том же постановлении, приуроченном к 20-летию Победы, 9 мая объявили выходным. А раньше — обычный рабочий день, ничего не отмечали.
— Когда вы впервые побывали в Брестской крепости?
— В 1955-м, в 14 лет. Отец там сидел и работал. Никакого мемориального комплекса еще не существовало. Я навсегда запомнил гигантскую воронку от фугасной бомбы весом 1800 килограммов. Немцы сбросили ее августе 1941-го, устав от очагов сопротивления внутри крепости. Хотя фронт был уже за Смоленском, люди не сдавались, прятались и продолжали убивать фашистов. Воронка от этой фугаски за 14 лет заросла травой, но все равно впечатляла диаметром.
— Сколько?
— Метров 25, если не 30! Никогда не забуду и мостик через реку Мухавец. Вместо перил — две металлические трубы. Так они от пуль и осколков превратились в сплошное кружево! Вы представьте, что там творилось, если был прострелян каждый сантиметр этих перил! А знаете, что самое обидное?
— Что?
— Их не догадались сохранить для истории. Какие-то кретины заменили на новые. Я не понимаю, о чем люди думали. Да эти перила, иссеченные пулями, лучше любого экскурсовода говорили о войне! Достаточно увидеть — и сразу своей шкурой ощущаешь весь ужас.
— Наткнулись тут на передачу по каналу «Культура» — ваш отец в гостях у Ираклия Андроникова. Моложавый, бодрый человек рассказывает, как собирается в Австралию. Начали выяснять, долго ли он после этого прожил. Год!
— Папа рано умер, в 60. Скоротечный рак легких.
— Врачи прямо сказали, что жить ему осталось четыре месяца?
— Ну, сообщили об этом не отцу, а нам, ближайшим родственникам. Но он, конечно, осознавал, что умирает. Последние полтора месяца провел в больнице, мама сидела с ним днем, а мы с братом — ночью, по очереди. Я записал на камеру наш прощальный разговор, голова у отца тогда еще работала. Ой, тяжело вспоминать...
— Ваша мама на много лет его пережила?
— Умерла в 2011-м. Было ей 96 — но соображала отлично.
— Кто живет в той самой квартире на проспекте Мира, где сейчас мемориальная доска?
— Квартира уже давно не наша. Она громадная, пятикомнатная. Но у нас и семья была большая, когда туда переехали. А потом остались только мы с братом. Вот и решили продать.
Бунин
— Ваш внук Данила — в прошлом вратарь, чемпион мира по пляжному футболу. На матчи его заглядывали?
— А как же! Сидел, смотрел, волновался. На моих глазах он даже пару голов забил — прямым ударом от ворот. Но в какой-то момент к профессиональному спорту охладел и закончил карьеру. Теперь Даня кинопродюсер. В этом году я снялся в его сериале.
— А говорите, никуда не зовут.
— Да это не считается. По блату же — внук попросил. Сыграл монаха в эпизоде. Два дня назад ходил озвучивать.
— Он советуется с вами по поводу кино?
— Нет, конечно. Совсем другое поколение — на хрена ему мои советы? У меня и дочки, и сын, и внук — люди самостоятельные. Без лишних подсказок знают, как надо.
— Данила хочет стать режиссером?
— Нет, ему нравится профессия продюсера.
— Когда последний раз вас удивил?
— 8 октября. Женился! На свадьбу я не попал — был в это время на фестивале в Геленджике. Но когда вернулся, Даня с молодой женой приехал к нам в гости.
— В вашей фильмографии мы с удивлением обнаружили упоминание о съемках в «Белом солнце пустыни». Напрягаем память и не можем вас вспомнить.
— Правильно. У меня там и тени нет!
— Написано, что мелькнули в эпизоде — играете бандита, которого убивает Сухов.
— Брехня. К этой картине я никакого отношения не имею.
— Зато в фильме Алексея Учителя сыграли Бунина. Что поняли о своем герое?
— Да я и прежде о нем все понимал. Это же мой любимый писатель, я занимался им много лет. Когда возглавил Союз кинематографистов, помог Фонду культуры расширить бунинский архив. В Швеции мы закупили блок фотографий и кинопленку, на которой Иван Алексеевич запечатлен в 1933 году, в день вручения Нобелевской премии. Есть кадры, где он ужинает в ресторане.
А благодаря Александру Кузьмичу Бабореко, крупнейшему буниноведу, нашли в Соединенных Штатах семью русского инженера Мельтева, который на любительский киноаппарат снял Ивана Алексеевича в его парижской квартире в день 80-летия — 23 октября 1950 года. Теперь эта пленка тоже в нашем Фонде культуры.
Так что Дуня, моя старшая дочь, выросла в доме, где Бунин был иконой. И эту роль в сценарии писала специально для меня. Сначала я пришел в ужас, долго не соглашался. Но потом она и Учитель меня убедили.
— Сразу после премьеры вы отправились на могилу писателя.
— Да, прилетели в Париж на фестиваль и прямиком из аэропорта рванули на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа. Дуни с нами не было, поехали втроем — Учитель, актриса Галя Тюнина и я. Распили бутылку виски над могилой Бунина и попросили прощения. За то, что прикоснулись к его личной жизни.
— Как думаете, простил?
— Надеюсь. Намерения-то у нас были добрые.
— В свое время вам предлагали издать дневники — вы отказались. Может, все-таки опубликуете?
— Нет. Ребята, это же тысячи страниц! Нужно отбирать, синхронизировать, редактировать... Огромная работа! Да и не хочется копаться в собственном прошлом. Меня оно уже не волнует.
— Вы и сейчас дневники ведете?
— Нет. Надоело. Забросил в тот момент, когда закончил играть в теннис.
— Лучшая книжка, которая побывала в ваших руках за последнее время?
— «Оглянуться назад» Хуана Васкеса. Сильная вещь. Варгас Льоса, лауреат Нобелевской премии по литературе, назвал эту книгу «одним из величайших романов, написанных на испанском языке».
Плюс с удовольствием перечитываю Бунина, Достоевского, Толстого, Чехова. В моем возрасте важно заглядывать в уже знакомые книжки. Ну а самая любимая, с детства, — «Три мушкетера». Впервые прочитал в восемь лет — и знаю наизусть.
Надежда
— Мы тут посмотрели документальный фильм «Под говор пьяных мужичков» — о ваших съемках в Тамбовской области картины «Жила-была одна баба».
— Сделала фильм Ирина Бессарабова, прекрасный режиссер, годы спустя покончившая с собой. У меня в голове не укладывается: как мать троих детей могла решиться на такой шаг?! Хотя она была очень нервная, импульсивная... А вы к чему все это вспомнили?
— Там показано, как вы негодовали. Как выговаривали деревенской массовке: «Взгляд в камеру губит всю работу! То один зыркнет, то другой...» Когда на съемочной площадке кричали особенно громко?
— Раньше такое случалось. На трех последних картинах — не было. Я снимал их с одной группой. Да, кто-то уходил, но костяк сохранялся. Мне эти люди симпатичны, мы давно знаем друг друга. Они талантливые, работящие. Ну и зачем орать? Нет-нет, не думаю, что у кого-то от меня остались следы душевных травм.
— Вам хочется вернуться на место старых съемок?
— Нет. Отработал, снял картину — все, страница перевернута, двигаемся дальше. Ту же Тамбовскую область за десять лет, что писал сценарий «Бабы», я не только объездил на своих «Жигулях» вдоль и поперек, но и прошел пешком с юга на север. В каждом районе побывал, поговорил с местными жителями. А снимали в трех селах — Кривополянье, Лысые Горы и Царевка.
— Вы через три года после премьеры выпустили телевизионную версию «Бабы». Туда вошло больше?
— Гораздо! Она лучше, чем фильм. Органичнее. К сожалению, многое в картину не влезло, я уж слишком размахнулся. А здесь все четко выстроилось. Пять серий. Можно в интернете посмотреть.
— Тянет вас сейчас на площадку?
— Как режиссера? Конечно! Говорю же — гнию от ожидания, от того, что сценарий готов, но нет возможности воплотить его в жизнь.
— Что подсказывает интуиция — будет этот фильм?
— Еще недавно я бы ответил: «Не сомневаюсь». Но прошел почти год — ситуация не меняется. Постепенно начинаю терять надежду. Впрочем, она всегда умирает последней...
Справились без Криштиану: Португалия разгромила Армению со счетом 9:1 и завоевала путевку на ЧМ-2026
Майя Плисецкая: «У нас были Федотов, Бобров, Стрельцов. Теперь ждем нового гения»
«Новый акцент на преемственности». Синнер вернул на работу тренера, уволенного за допинг
Владимир Зельдин. Маршал подарил велосипед
«Сидели на кухне. Высоцкий напел что-то...» Памяти спортивного врача Александра Ярдошвили
80 фактов о спорте во время Великой Отечественной войны
«Война отпустила не сразу. Год еще нормально спать не мог. Кошмары мучили». Истории легенды «Динамо»
Юрий Голышак, Александр Кружков, «Спорт-Экспресс»