Пропустил я юбилей. И у Максима Аверина, и у Антона Макарского. Им сто на двоих теперь! Оба родились 26 ноября 1975 года.
ПОД ОДНИМ СОЗВЕЗДИЕМ
Мне довелось общаться с обоими в ТВ-эфире.
Ну что сказать. Родиться под одним созвездием — ещё не значит быть отлитым из одной формовочной смеси. Стрелец — знак-хамелеон, живущий на разрыве между земным и божественным, и наши герои — тому идеальное доказательство.
Сама дата — 26 ноября — это не приговор, а скорее общая отправная точка, небесный аэродром, с которого взлетели два абсолютно разных лайнера, взявшие курс в противоположные стороны.
Стрелец Аверина — это кентавр, у которого верхняя, человеческая половина с иронией взирает на свою звериную, инстинктивную суть. Его огонь — это огонь костра в подворотне, возле которого греются тени его героев: циничных, ранимых, уставших. Его стихия — не экспансия, а внутренняя эмиграция. Он не стремится покорять новые пространства, он — пристальный и немного утомлённый картограф той территории, что зовётся «человеческой душой». Его Стрелец не мечтает о дальних странах — он находит их в потаённых закоулках знакомого города (и вовсе не от того, что актёр+телеведущий с 2023 года под санкциями «как причастный к распространению российской дезинформации и пропаганды»).
Стрелец Макарского — это кентавр, чья лошадиная часть взмыла на дыбы, унося седока в горние выси, прочь от земной грязи. Его огонь — это огонь канделябров в бальном зале, ровный, церемонный и холодноватый. Его стихия — не исследование, а вознесение. Он не изучает мир, он творит параллельный, более совершенный мир, где каждый жест отточен, каждое слово — ария, а любовь — это не быт, а вечный сюжет для высокой трагедии. Его Стрелец смотрит не внутрь, а ввысь, в идеал.
Если вглядеться пристальнее, за парадной мишурой амплуа и публичных образов, становится ясно: Аверин и Макарский — сущности, вышедшие из одной творческой лаборатории, но назначенные для разных миссий.
Оба — проводники ностальгии. Аверин — по тому времени, когда за углом шептались о чём-то тёмном и настоящем.
Речь не только об НТВшном сериале «Глухарь», что в 2011 году был удостоен премии «ТЭФИ» в номинации «лучший телевизионный художественный сериал»: статуэтку за роль капитана (с 48-й серии второго сезона — майора) Сергея Викторовича Глухарёва получил и Максим Викторович.
Глухарёв — это не просто роль, это культурный шок, катарсис, случившийся с целой страной. Он вывел на экран не героя и не антигероя, а архетип человека-посредника, зажатого между абсурдом системы и собственной неистребимой, хоть и хорошо спрятанной, моралью. Его цинизм был не позой, а языком, на котором говорила тогдашняя реальность. Аверин стал голосом разочарования и странной, вымученной честности.
Его офицер стал не просто персонажем, а иконой общественного бессознательного нулевых годов. Это был не образ «хорошего мента», а диагноз, поставленный целому поколению: человек в системе, которая продолжает существовать по инерции. Его усталость — это был не грим, но обнажённый нерв времени. Аверин не играл героя — он явил зрителю его тень, его уставшее альтер-эго.
Затем последовали другие проекты, где он, как тонкий реставратор, продолжал изучать тот же социальный слой, но под другим углом, его герои всегда несли в себе родовую травму глухарёвского цинизма, доведённую до абстракции, до философии. Это уже были не столько следователи или врачи, сколько вечные русские интеллигенты в состоянии перманентного экзистенциального запоя, вынужденные действовать в мире, где все правила либо сломаны, либо написаны не для них.
Следователи, врачи (один хирург Брагин в «Склифосовском» чего стоит) — это соль той, ушедшей в подполье эпохи.
Карьера Аверина — это не последовательность ролей, а единый, длящийся десятилетиями перформанс по разгадыванию главной тайны: кем является русский мужчина на сломе эпох.
Я у него уточнял:
«При этом амплуа основное все-таки у вас было комедийного актера. Потом в вас увидели драматического артиста. Вы пришли на кастинг в клешах, с серьгой, лохматых…»
Аверин усмехается:
«Как в миниатюрах Аркадия Райкина, время было жутчайшее. 1997-й год, я заканчиваю Театральный институт. Это время, когда страна находилась в непонятном состоянии. В 1993-м, когда я поступил, я шел по Калининскому проспекту, и помню огромные витрины магазина «Весна», они ведь от выстрелов снайперов падали. Но я шел и свято верил, что я иду служить искусству.
Но понимаете, в чём дело? В чём очарование юности? Когда ты можешь все, что угодно делать. Ты можешь ошибаться. Ты можешь. И тебе за это ничего не будет.
А один наш педагог Андрей Алексеевич Щукин, говорил: «Запомните, нет ничего ужаснее слова «никогда»». А нам тогда казалось, что такое никогда? Это слово «никогда», его никогда не будет в нашей жизни. А потом ты заканчиваешь этот инкубатор, где тепличные условия, где все радуются. Ты там поднимаешь вот так вот ногу - «Гений! Ой, какой молодец! Потрясающе! О, как он играет Гамлета!». Ты заканчиваешь и приходишь в другую жизнь, где таких 150 миллиардов человек, и каждый имеет право на свой звёздный час, на свой успех, на свое счастье и все остальное, сопутствующее этой профессии. И кто-то останавливается, кто-то не выдерживает, кто-то говорит: «Нет, ребята, я не могу». А кто-то понимает, что на самом деле обучение-то начинается вот сейчас.
Так вот, 1997-й год. Я заканчиваю институт. Я полон сил, я все, что угодно. Эпоха, когда было кооперативное кино. Театры – раз, два и обчелся. Туда - не берут, туда - не смотрят, туда – это, здесь - вообще, здесь - укомплектован состав труппы. И вдруг театр, я и не мечтал об этом театре (с 1997 по 2015 годы, на протяжении восемнадцати лет работал в труппе Российского государственного театра «Сатирикон» имени Аркадия Райкина в Москве под руководством Константина Райкина – Е.Д.). Я не думал, что там могу вообще реализоваться. Меня приглашают именно в этот театр. Именно интуитивно. Интуиция – это вообще самое главное в профессии артиста. Это не математика. Здесь абсолютная интуиция. Ты чувствуешь».
Я, само собой, уточняю: «Интуиция во время работы или во время выбора?
Ответ:
«Во всем. Ко мне вчера подошел администратор и сказал: «А не могли бы приехать»? Я говорю: «Да». Это интуиция, потому что я почувствовал, что у нас будет интересная беседа.
Вообще, на самом деле я же по гороскопу Кот (это уже по восточному гороскопу – Е.Д.). Поэтому у меня интуиция это вообще самое главное.
Да любой человек, который утром встаёт и говорит: «Давай сначала». Вот каждый день, я так каждый день начинаю сначала.
А как? Понимаете, у меня же профессия. Любой человек оставляет есть след своего труда. Оператор снял, и через несколько лет он скажет: «Слушай, сынок, посмотри, как я снял Максима Аверина». А что такое моя профессия? Спектакль никогда не повторишь уже. Успех, аплодисменты уже никогда никто не повторит ведь. Эфемерно, понимаете.
Закономерно парирую:
«Ну, хорошо. А ленты? Они отсматриваются? Эта роль, уже не можете её переиграть».
Максим сетует:
«Это ужасно, что невозможно переиграть. Ну, вот например, Мэри Пикфорд (соосновательница кинокомпании «United Artists», легенда немого кино, оладательница премии «Оскар» за 1930 год, прославилась в амплуа девочек-сорванцов и бедных сироток, снялась примерно в 250 фильмах – Е.Д.), она сжигала свои киноленты. И я бы тоже бы многое сжёг».
К сожалению на вопрос «А вот что сожгли бы из своих?» мой визави ответил уклончиво:
«Ну, зачем я буду обижать людей, которые тоже в этот момент искренне к этому относились.
Я никогда не брался за то, что мне было неинтересно. Но я, правда, никогда не сидел и не ждал, что мне кто-то принесёт что-нибудь.
Я снимался везде, где можно было. Где можно, и потому что мне надо было обучаться профессии киноартиста.
Это другая энергия. Это две профессии. Если хотите, я по двум профессиям работаю. Потому что артист театра – это другая вообще энергия. Это в первую очередь энергия. Кино – это интимное».
Про амплуа ТВ-ведущего мы не побеседовали, увы.
Да, повторю, они оба проводники ностальгии.
Но Аверин — по тому времени, когда пахло дешёвым одеколоном и надеждой вполсилы.
Макарский же — это про эпоху утраченного рыцарства, по тому невозможному идеалу, где мужчины носят плащи и говорят высоким стилем, а любовь — это трагедия, а не быт. Именно роль капитана Фёба де Шатопера в мюзикле «Нотр Дам де Пари» (2002 год) определила амплуа Макарского — из-за романтичной внешности, голоса и чувственности в кино он чаще всего играет романтических героев.Он — ностальгия по тому, чего, возможно, и не было.
Их общая тайна — игра с условностью. Аверин разрушает её изнутри, его ирония — это стальной лом, всунутый в щель между ролью и зрителем. Макарский, напротив, возводит условность в абсолют, заставляя верить в хрустальную правду его барочных жестов и пафосных интонаций. Один — мастер деконструкции, другой — виртуоз тотального эскапизма.
И, конечно, их роднит аура интеллигентского избранничества. Они — не из породы «своих парней». Они — из тех, кто пришёл в массовую культуру, словно переступив незримый барьер, сохраняя в глазах лёгкую, почти аристократическую усталость от необходимости быть понятыми всеми. Они говорят со зрителем не на языке улицы, а на языке намёка, полутонов и культурных кодов, словно ведя диалог с тем единственным в зале, кто способен этот шифр разгадать.
Оба — один через циничную оболочку, другой через романтический фасад — являются хранителями одной и той же исчезающей субстанции: театральной тайны в эпоху тотальной проницаемости.
Их же различие — это различие двух изначальных, данных от природы стратегий выживания артистической души в чуждой ей среде.
Если Аверин — это диагност (ну, не про хирурга Брагина мы говорим), вскрывающий язвы времени с циничной нежностью патологоанатома, то Макарский — иллюзионист, прикрывающий эти язвы шитым золотом театрального занавеса.
Один работает с плотью реальности. Его стихия — полуподвал, замызганный кабинет следователя, больничный коридор, пропитанный запахом антисептика и человеческого страха. Он извлекает свою поэзию из гримасы быта, его обаяние — в опасной близости к абсурду и тлену. Его герой — тот, кто видел изнанку, и теперь его улыбка отдаёт горькой солью этого знания.
Другой существует в сфере идеальной формы. Его владения — это замки, салоны, парки, где даже трава подстрижена в рифму к сонету. Макарский — это побег в мир, где страдания облагорожены, любовь — всегда трагедия, а жест важнее слова. Его аристократизм — не от снобизма, а от врождённой аллергии на бесформенную сырость жизни. Он не вскрывает, а облачает. Не диагностирует, а гипнотизирует.
Их главное различие — в жесте по отношению к публике. Аверин провоцирует, подкидывая зрителю нерешённую загадку, неудобную правду, с которой тот остаётся наедине. Он бросает вызов.
Макарский же — соблазняет. Он предлагает готовый, безупречный образ для тайного поклонения, красивую иллюзию, в которую так сладостно поверить. Он не бросает вызов, а дарит утешение. Напомню фильм «Любовные авантюры» по новеллам Мопассана.
Один заставляет усомниться в себе. Другой — позволяет забыть о себе. В этом и есть пропасть между трезвым утром понедельника, которое наступает после героя Аверина, и роскошным сном наяву, который дарит герой Макарского.
ПРО СЕМЬЮ
Самая интригующая часть их общего мифа — та, что скрыта за кулисами публичного представления.
Если их творческие стратегии — это осознанный выбор, то сфера семейного стала для них естественным, почти биологическим продолжением этой дуальной природы. Их семьи — это не просто личное пространство, а финальный, завершённый акт того спектакля, что они играют на публике.
Семья Аверина — это его тайная лаборатория, его частная, непубличная мастерская. Это та самая «комната с видом» на ту самую, настоящую жизнь, которую он с таким пристрастием изучает. Его брак с не-актрисой, его решение оградить детей от софитов — это не просто выбор частного человека. Это — тотальный художественный жест. Жест человека, который так глубоко погружён в исследование реальности, что ему необходимо сохранить хотя бы один, неприкосновенный «островок аутентичности». Его семья — это его личный резерват, источник той самой «крови и почвы», которую он затем, как алхимик, превращает в искусство. Это молчаливый манифест: чтобы говорить правду о мире, нужно иметь кусок этого мира, на который не падает свет прожекторов.
Помню, записывал интервью с Ардовой для ТВ-проекта «Семейный альбом», говорили про лысых мужчин, и она шутканула, что, мол, жена Аверина. Промо-ролик так и назывался: «Анна Ардова и её муж... Максим Аверин». Такой был переполох после эфира!
Нет, он не женат. Пока. Мне он говорил, что его семья - чихуахуа Бандерас + кошки Фира иЯша.
Цитата из нашей беседы:
«Знаете, собака думает, что она – человек. Кошка уверена, что она – Бог… Была кошка Эсфирь. Но вот она нас покинула, ушла в мир иной. И вдовец Яков, он очень страдал. Поэтому у меня такая библейская история… Все подобраны».
Спрашиваю:
«Вот такое ваше заявление: мы должны жить по законам стаи было в одном из ваших постов в соцети».
Ответ Максима:
«Я так сказал? Там имелось в виду то, что люди, мы все одиноки очень. Человек приходит в этот мир одиноким и уходит. И вся эта наша бравада о том, что мы такие все, мы вместе, и есть, кому подать стакан воды в час знаменный. Но мы все-таки должны держаться. Вот птицы, они когда летят на юг, они летят стаей. Да, вот это вот как бы таким. И каждый поочередно уступает место другому, чтобы отдыхать во время полёта.
То же самое наша жизнь. Мы все равно должны научиться друг друга поддерживать. Это очень сложно. Это практически иногда невозможно. Но все-таки это нужно. Я знаю многих людей, которые в ситуации одиночества, болезни, несчастья оказываются один на один с бедой. И в этой ситуации нужно постараться помочь».
Семья Макарского — это, напротив, кульминация его сценического мифа, его главная и самая блестящая роль. Этот брак с актрисой Викторией Николаевной Морозовой (дочь + сын), эта безупречная, фотогеничная идиллия, вынесенная на суд зрителей, — это не скрытие, а окончательное воплощение идеала. Это проект, столь же грандиозный и выстроенный, как и его театральные амплуа. Его семья — не убежище от сцены, а её высшая форма, продолжение романтической легенды в быту. Это красивый, гармоничный объект, который он, как творец, предлагает публике для восхищения. Он не прячет свою жизнь — он возводит её в ранг произведения искусства.
Ко мне в студию Антон Александрович приходил с наследницей, Марией Антоновной (в 2012 году родилась в акушерской клинике Иерусалима).
Рассказывал:
«Я занимаюсь во дворе, у нас построили шикарный турник. У меня отклонение небольшое я везде вижу тренажеры, захожу и вижу, где можно прокачаться, где можно подтянуться, где можно отжаться».
Мария уточняет:
«Папа даже над каждой дверью повесил турник».
Отец подтверждает:
«Да, над каждой дверью у нас висит турник. Ну, плюс еще я немножечко «спортоголик», зависимый, потому что у меня левый забедренный протез…
В 2009 году мне его поставили. Сказали, что лет через 10-15 придётся менять. И обязательно отзеркалит правая нога.
Но из-за того, что я очень активно занимаюсь спортом, пока никаких предпосылок ни к тому, чтобы менять сделанное, ни к тому, чтобы правая нога начала зеркалить, нет.
В позвоночнике, естественно, проблема: начинает смещаться, у меня идёт не очень хорошее ощущение. Что для этого помогает? Турник! Потому что у нас очень часто работает на компрессию всё, и бег, и ходьба. И вот даже я смотрю, как Машка занимается.
Смею надеяться, что тоже свою лепту в это внёс...
Да, начала отжиматься, начала приводить тело в порядок, начала бегать. Очень много нагрузок компрессионных. Я говорю, тебе обязательно нужно растягиваться. Пошло скалолазание.
Ну смотри, у меня на скалолазании есть такой тренажёр. Вот стена. Ага. И в ней дырки, типа. И вот у тебя есть две палки, и ты должен вот так вот перебираться без ног. То есть просто на руках. Ну вот это, соответственно, замена».
Естественно, я попросил обоих прямо в студию продемонстрировать свои спортивные навыки. Было красиво, и я, и зрители – были впечатлены.
Таким образом, различие двух сегодняшних юбиляров достигает здесь апогея.
Аверин создал семью, чтобы иметь право не врать на сцене.
Макарский создал семью, чтобы его сцена никогда не заканчивалась.
Один использует приватность как инструмент для создания правды публичной. Другой — превращает саму приватность в самый изысканный свой спектакль. И в этом — вся суть их онтологического расхождения.
ВМЕСТО КОДЫ
И возвращаясь к их знаку Зодиака. Таким образом, они не просто соответствуют знаку. Они исчерпывают его диалектику. Аверин воплощает его земной, аналитический полюс — правду факта, иронию, скепсис. Макарский — его небесный, мифотворческий полюс — правду легенды, пафос, веру в идеал.
Оба — Стрельцы. Но один идёт по земле, внимательно вглядываясь в трещины на асфальте. Другой парит над ней, отбрасывая на землю лишь изящную, сказал бы даже - идеальную тень.