Когда в 35 лет мне поставили страшный диагноз с туманным прогнозом, мир рухнул. Опухоль. Неоперабельная, как сказали два профессора. «Паллиативная терапия, — пожимали они плечами. — Год, может два».
А потом появился он. Доктор Сергей Владимирович. Не в глянцевой частной клинике, а в скромном исследовательском институте. Он просмотрел мой снимок и сказал просто: «Интересный случай. Бороться будем». В его голосе не было сладкого сочувствия — только холодный, почти хирургический азарт. И я ухватилась за это как за соломинку.
Он стал моим Богом, капитаном и тюремщиком в одном лице. Его схема лечения была адской — агрессивная химиотерапия в лошадиных дозах, на грани допустимого, а потом — экспериментальный таргетный препарат, который он «испытывал в рамках своего исследования». У него не было времени на утешения. Зато были графики, анализы, бесконечные КТ и его пронзительный, изучающий взгляд. «Вы крепкий орешек, — говорил он, когда я теряла сознание от боли. — Прекрасная реакция на нагрузку».
И случилось чудо. Опухоль стала уменьшаться. Через полтора года на контрольном снимке было чисто. Другие врачи разводили руками, называя это феноменом. Для меня же феноменом был он. Я была обязана ему жизнью в самом буквальном смысле. Я стала его идеальной пациенткой, его живой рекламой. Давала интервью, участвовала в его телепередачах, приводила к нему отчаявшихся людей. Он принимал их всех с тем же холодным блеском в глазах.
А потом у него умерла жена. Скоропостижно, от аневризмы. На поминках он был таким же собранным, как в операционной. Лишь крепче сжимал стакан. Я, чувствуя вечный долг, стала помогать ему по хозяйству — привезти еды, забрать документы из института. Он впустил меня в свой мир, но этот мир оказался стерильным кабинетом: книги, дипломы, никаких личных вещей.
Пока однажды, разбирая стопку старых журналов для макулатуры, я не задела на антресолях картонную коробку. Из неё выпала потрёпанная тетрадь в чёрной клеёнчатой обложке. «Наблюдения», — было выведено на первой странице его чётким почерком.
Это был дневник. Но не личный. Научный. Хроника его работы за последние десять лет. Я листала страницы, и у меня холодели пальцы. Там были не имена, а коды. «Объект 45Ж: резистентная форма, применяем протокол «А» с повышением дозы цитостатика №3 на 40% от максимума. Наблюдаем порог токсичности». «Объект 12М: введение экспериментального ингибитора без одобрения этического комитета. Побочные эффекты — отказ почек, купируем».
Я искала себя. И нашла. «Объект 07Ж. Идеальный кандидат. Молодая, сильная, высокий порог выносливости. Мотивация к жизни — максимальна, следовательно, согласие на любые схемы — гарантировано. Внедряем полный протокол «Сигма». Риск летального исхода от терапии — 60-70%. Если выживет — будет прорывное подтверждение гипотезы. Начало: 12.03».
Дата моего первого визита к нему. Цифры плясали перед глазами. 60-70% риска смерти от лечения. Для него я была не пациенткой. Я была «объектом». «Идеальным кандидатом». Его «прорывным подтверждением».
Вся моя благодарность, обожествление, вера — всё превратилось в лёд и рассыпалось. Моё чудесное спасение было для него лишь удачным исходом рискованного эксперимента. Моя жизнь — данными в его таблице. А та боль, что сводила меня с ума, тот выжженный организм — просто «наблюдаемыми эффектами».
Я сидела на полу в его кабинете с тетрадью в руках и чувствовала себя самой большой дурой на свете. Он спас меня? Да. Но сделал бы он это, если бы шансов на «прорывное подтверждение» не было? Если бы я была слабым «объектом»? В дневнике были записи и о других «объектах». О тех, кому не повезло. Чьи «побочные эффекты» он «купировал» до конца.
Он вошёл и замер на пороге. Увидел тетрадь в моих руках. Его лицо не исказилось гневом или страхом. Оно стало… заинтересованным. Как тогда, когда он впервые смотрел на мой снимок.
«Я могла умереть от твоего лечения», — выдавила я.
«Вы могли умереть от болезни, — поправил он холодно. — Мы снизили вероятность. Риск был оправдан результатом. Вашим результатом».
«Ты не спрашивал! Ты использовал меня как подопытную крысу!»
«Спрашивал. Вы подписали согласие на терапию, — он сделал паузу. — Пункт 4.2, подраздел «Экспериментальные методики». Вы были так полны надежды, что не стали вчитываться. Как и все они».
В его голосе не было ни раскаяния, ни злобы. Была лишь уверенность учёного, который перешагнул через этику ради идеи и нашёл тому безупречное, железное оправдание. Он не видел в этом зла. Видел необходимость. Прогресс.
Я ушла. Не стала кричать, разоблачать. Кому? Он спас десятки жизней своими рискованными методами. Кто я такая, чтобы судить? Жертва или соучастник? Благодарная пациентка или «Объект 07Ж»?
Иногда я ловлю себя на мысли, что рассматриваю своё отражение в зеркале. Я жива. Цвету. И каждый мой здоровый день — это и его победа тоже. Победа, стоящая на костях других «объектов», о которых никто не знает.
Я живу благодаря маньяку. И этот факт гложет меня куда сильнее, чем когда-то грызла болезнь. Я больше не хожу к врачам. Даже при гриппе. Потому что боюсь увидеть в их глазах тот самый холодный, изучающий блеск. Блеск человека, который видит перед собой не человека, а шанс доказать свою правоту. Даже ценой чужой жизни. Или, как в моем случае — к счастью, вопреки.