Борщи ему каждый день, чтобы силы были, рубашечки чтобы хрустели, носочки постирать, погладить… Ты же женщина, обязана!, вещала свекровь .
Предрассветные сумерки настойчиво проникали сквозь щели в тяжелых портьерах, окрашивая спальню в тревожные серо-синие тона. Атмосфера была пропитана сгустившимся напряжением последних месяцев, словно гроза, готовая разразиться в любую минуту. Анна лежала не шевелясь, уставившись невидящим взглядом в потолок. Сон, как непокорная птица, давно упорхнул, оставив ее наедине с мучительными мыслями.
В ушах продолжал звенеть елейный голос Людмилы Ивановны, свекрови, от которого, казалось, начинали крошиться зубы.
— Анечка, ну ты же понимаешь, Димечке так нужна забота! Он у меня один, кровиночка, всю жизнь ему посвятила! Борщи ему каждый день, чтобы силы были, рубашечки чтобы хрустели, носочки постирать, погладить… Ты же женщина, обязана!
Анна резко села в постели, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. "Борщи! Носочки! Кровиночка! Да я, кажется, докторскую диссертацию скоро защищу, а параллельно умудряюсь зарабатывать больше этого "кровиночки", который до сих пор без мамкиного пинка штаны не наденет! И вообще, какое это имеет значение? Почему априори считается, что я должна это делать, раз я женщина?" – Внутри нее закипала глухая ярость, с трудом сдерживаемая годы.
Она бросила взгляд на Диму, спящего безмятежным сном праведника. Его лицо, обычно мягкое и добродушное, сейчас казалось каким-то инфантильным, беспомощным. "Маменькин сынок, что с него взять?" – с горечью подумала Анна. Дима был хорошим парнем, искренне любил ее, но его любовь была странной, какой-то незрелой, пропитанной чувством вины перед матерью. Людмила Ивановна, властная и энергичная женщина, держала его на коротком поводке с самого детства, и Анна чувствовала, что ей приходится бороться не только с ней самой, но и с многолетними привычками и комплексами Димы.
Вчерашний вечер, как и многие другие, закончился ссорой. Анна, измученная после напряженной конференции, мягко отказалась ехать на дачу к свекрови, чтобы "помочь с консервацией". Аргумент, что ей нужно подготовить важный доклад на работе, был встречен ледяным презрением.
— А ты вообще понимаешь, что маме одной тяжело? Она же для вас старается, витамины заготавливает! А ты… – Дима не закончил фразу, но Анна в его взгляде ясно прочитала обвинение: "Неблагодарная".
— "Для нас"? Дима, извини, но я тоже работаю! И, между прочим, неплохо зарабатываю, чтобы мы могли позволить себе эти "витамины" купить в магазине! Почему "для нас" всегда означает, что я должна в ущерб себе и своей работе бежать на помощь твоей маме? Почему я всегда должна быть "хорошей девочкой", чтобы угодить ей? – В голосе Анны прозвучала безнадежность.
— Ну, Ань, ты чего сразу в штыки? Мама же старенькая, ей трудно… Ты же женщина, должна понимать…
"Ах, вот оно!" – подумала Анна, чувствуя, как ее захлестывает волна отчаяния. Это проклятое "ты же женщина"! Словно клеймо, выжженное на лбу, которое обязывает тебя быть доброй, понимающей, жертвенной, всегда готовой уступить и промолчать.
— Да что это значит, Дима? "Ты же женщина"? Я работаю, я забочусь о доме, я стараюсь быть хорошей женой, я плачу ипотеку, в конце концов! И все это, оказывается, недостаточно? Я еще должна быть бесплатной рабочей силой на плантации у твоей мамы? Извини, но с меня хватит! – Анна едва сдерживала рыдания.
Дима обиженно насупился, как ребенок, которого лишили любимой конфеты.
— Ну, чего ты так кричишь? Я же просто сказал, что маме нужно помогать…
— Помогай сам! Научись уже сам закатывать банки и чистить картошку! Или ты без мамы и шагу ступить не можешь? – выпалила Анна, отворачиваясь к окну, чтобы скрыть слезы.
Утром за завтраком царила гнетущая тишина. Дима вяло ковырял вилкой в яичнице, словно пытаясь найти в ней тайный смысл бытия. Анна, сжав зубы, пролистывала ленту новостей в телефоне, стараясь абстрагироваться от реальности.
— Ань… ну ты чего такая злая? – пробормотал Дима, нарушив молчание.
— А чего ты ожидал, Дима? Медаль за терпение? – огрызнулась Анна, не поднимая глаз от телефона.
— Ну… мама же… она же для нас все делает…
— Да забудь ты уже про эту "маму"! Дима, ты когда-нибудь задумывался о том, что чувствую я? Ты вообще видишь во мне человека, а не придаток к твоей маме? Ты понимаешь, что у меня тоже есть свои мечты, свои планы, свои желания? Или ты думаешь, что я должна посвятить свою жизнь только тому, чтобы угождать твоей маме и ублажать тебя?
Дима молчал, опустив голову. В его глазах читалось замешательство и обида.
— Знаешь, Дима… – тихо произнесла Анна, откладывая телефон. – Мне кажется, нам срочно нужен серьезный разговор. Без истерик, без обвинений, но честный и откровенный. Потому что если ты и дальше будешь считать, что я тебе что-то должна только потому, что я женщина, что я обязана жертвовать собой ради твоей мамы и твоих устаревших представлений о браке… боюсь, что очень скоро от нашей семьи ничего не останется.
Анна поднялась из-за стола и направилась в ванную. Ей нужно было умыться, привести в порядок мысли и собраться с духом перед грядущим разговором. Дима остался сидеть в одиночестве, глядя в пустую тарелку. На его лице отражалась растерянность и испуг. Он, кажется, впервые осознал, что привычный мир, в котором все было четко расписано и регламентировано его мамой, может рухнуть в одночасье.
Анна знала, что этот разговор будет самым трудным в ее жизни. От него зависело не только ее дальнейшее счастье, но и будущее всей ее семьи. Она чувствовала себя как на поле боя, где ставки слишком высоки, а шансы на победу невелики. Но она была готова сражаться за свое право быть собой, за свое право на собственную жизнь, за свое право быть не "должной", а любимой и уважаемой.
Всем самого хорошего дня и отличного настроения