В октябре 1860 года в лондонском «Колоколе» Александр Герцен написал о редакторе «Современника»:
«Гонитель неправды…запирающий в свою шкатулку деньги, явно наворованные у друзей своих».
В частных письмах он выражался крепче: «гадкий негодяй», «шулер», «нехороший сын».
Тургенев вторил ему: «Пора этого бесстыдного мазурика на лобное место!»
Речь шла о Николае Алексеевиче Некрасове, том самом человеке, которого после смерти толпа на похоронах поставит выше Пушкина.
Что же произошло? Откуда такая ненависть к певцу народного страдания?
А произошла женщина. Вернее...жизнь втроём.
Но начну, как обычно, издалека.
В ноябре 1845 года молодой Фёдор Достоевский впервые попал в салон литератора Ивана Панаева.
В тот же вечер он написал брату:
«Вчера я в первый раз был у Панаева и, кажется, влюбился в его жену. Она умна и хорошенькая, вдобавок любезна и пряма донельзя».
Авдотья Яковлевна Панаева была двадцатипятилетняя красавица с чёрными выразительными глазами и кружащей голову осиной талией. Дочь актёра Александринского театра, она с детства знала закулисную жизнь, её интриги и сплетни. В семнадцать лет выскочила замуж за журналиста Панаева, чтобы вырваться из этого мира.
Не вырвалась. Она попала в другой.
Иван Иванович Панаев слыл человеком пустым: позёр, любитель гусарских попоек и женского общества. Современники называли его «человеком пустым». В первые же месяцы после свадьбы он потерял интерес к молодой жене, начал погуливать, кутить. Ему было нипочём пройти двадцать вёрст на прогулке, и так же легко он проходил мимо супружеского долга.
Авдотья терпела. Развод в те времена был делом немыслимым.
Её салон стал центром литературного Петербурга. Белинский, Герцен, Тургенев, Гончаров, молодой Толстой - все бывали у неё за столом. И все, без исключения, были очарованы хозяйкой. Достоевский влюбился с первого взгляда. Граф Сологуб признавался в чувствах. Даже Дюма-отец, приехав в Россию, отметил в записках, что госпожа Панаева «очень отличается женской красотой».
Всем она отказывала. Всем...кроме одного.
Николай Некрасов появился в этом салоне в 1843 году.
Ему было двадцать два. Худой, нескладный, с землистым лицом и плохо сидящей на нём одеждой. За глаза его называли «деревенщиной».
Виссарион Белинский только что разнёс его первый поэтический сборник. Разнёс так, что Некрасов потом годами скупал и уничтожал эту книжку, стыдясь юношеских виршей.
Но глаза! Глаза у него были умные.
Он влюбился в Авдотью сразу, но безнадёжно. Пять лет осаждал её признаниями, стихами, грозился покончить с собой. Несмотря на холодность супруга, Авдотья отвергала поклонников.
Всё изменил случай на Волге летом 1846-го.
Панаевы с друзьями и неотступным Некрасовым плыли на лодке, когда между поэтом и красавицей вспыхнула перепалка.
В ответ на пылкие признания она с досадой сказала, что все его «жертвы» существуют лишь на словах, и он не способен ради неё даже прыгнуть в реку.
Не дослушав, Некрасов тут же кинулся в воду. Это и стало решающим аргументом. Когда его втащили обратно, отношение Панаевой изменилось навсегда, сменившись, наконец, «продолжительной любовью».
Здесь мне наверное стоит Вам объяснить устройство их странного союза, иначе дальнейшее будет непонятно.
Некрасов не увёл Авдотью от мужа. Он просто переехал к Панаевым.
Они поселились втроём в квартире «У Пяти Углов»: Некрасов с Авдотьей в одной половине, законный муж жил в соседней. Там же разместилась редакция «Современника», который друзья-соперники выкупили в 1847 году.
Литературовед князь Святополк-Мирский назовёт это «ménage à trois» - жизнь втроём. Жоржсандистский либерализм, модный среди тогдашней интеллигенции. Все зачитывались романами о свободной любви.
Но Петербург совсем не Париж. Сплетни, насмешки, к тому же презрительные колкости - всё это обрушилось на троицу. Многие друзья перестали подавать Некрасову руку.
А муж?
Иван Иванович и в ус не дул. Ему было даже удобно, потому что жена при деле, сам он свободен для своих актрисок и гусарских попоек. К концу жизни он совсем опустился и стал появляться в обществе полупьяный, обрюзгший, с нездоровой краснотой лица.
Самое поразительное то, что они работали вместе. Все трое.
Панаев был редактором лишь на бумаге, на самом деле журналом управлял Некрасов. Авдотья же стала незаменимым сотрудником, потому что на ней держалась корректура, связь с авторами и модный раздел.
Но ей этого было мало. Скрываясь за маской Н. Станицкого, она начала печатать повести, а позже в соавторстве с Некрасовым создала бестселлеры того времени под названием «Три страны света» и «Мёртвое озеро».
Работа шла в четыре руки: Некрасов брал на себя сатиру, Панаева описывала чувства. Читатели были в восторге, а завистники распускали слухи.
Авдотья с обидой вспоминала разговоры о том, что Панаев и Некрасов якобы пишут за неё, лишь бы создать ей имидж писательницы
Скучно перечислять имена великих, прошедших через их салон. Но куда денешься, ведь там били Герцен, Белинский, Достоевский, Тургенев, Гончаров, Грановский, Кавелин, Толстой, Чернышевский, Добролюбов. И все сидели за одним столом.
Корней Чуковский потом напишет:
«Какие имена, какие люди!»
Летом 1858 года к Панаевым нагрянул в гости сам Александр Дюма.
Он приехал без предупреждения, на трёх дрожках, с секретарём и какими-то двумя французами. Панаевы только сели завтракать на даче под Ораниенбаумом. Авдотья, вглядевшись в аллею, ахнула:
- Боже мой, это едет Григорович с каким-то господином! Без сомнения, он везёт Дюма!
Так и оказалось. Толстый, кудрявый, дышащий силой и весельем автор «Трёх мушкетёров» ворвался в их жизнь.
Он съел полную тарелку простокваши и пришёл в восторг. Он восторгался дачей, приготовлением кушанья, тем, что завтрак подан на воздухе. Он говорил своей свите:
Вот эти люди умеют жить! А у графа Кушелева все сидят взаперти в своих великолепных комнатах. Здесь же простор! Дышится легко после еды.
Авдотья стала даже побаиваться Дюма. Он являлся без предупреждения, и всегда голодный.
Однажды она решила избавиться от него и накормила щами, пирогом с кашей и рыбой, поросёнком с хреном, утками, солёными огурцами, жареными грибами и слоёным пирогом с вареньем.
После обеда он выпил много сельтерской воды с коньяком. Авдотья была уверена, что по крайней мере на неделю избавилась.
Через три дня Дюма явился как ни в чём не бывало.
Зато в своих записках о России он оставил портрет хозяина дома: «Человек тридцати восьми - сорока лет, с болезненным и глубоко печальным лицом, с характером мизантропическим и насмешливым. Своих собак и ружьё он любит больше всего».
О Панаевой не сказал ни слова лишнего. Видимо, она и ему отказала.
А теперь о страданиях. Без них этот рассказ был бы неполон.
В 1848 году Авдотья родила от Некрасова сына. Мальчик прожил несколько часов. Похоронили его под фамилией Панаев, ради приличий. Потом был ещё один ребёнок и снова угас.
Из стихов, посвящённых Авдотье, составят потом знаменитый «панаевский цикл».
Одни названия говорят о многом:
«Мы с тобой бестолковые люди…», «Слёзы и нервы», «Я не люблю иронии твоей…».
Мирский назвал эту лирику «неподслащённым, несентиментальным, пронзительным, страстным и трагическим рассказом о любви, которая приносит любящим больше страдания, чем радости».
Некрасов тяжело болел, мучился неврозами, и характер его, и без того не ангельский, становился невыносим. Он ревновал Авдотью к законному мужу. К мужу, с которым они жили через стенку! Он вымещал на ней хандру, исчезал на недели играть в карты.
- Сколько у меня было души, страсти, характера и нравственной силы, - написал он позже, - всё этой женщине я отдал, всё она взяла…
Но не страдания погубили репутацию Некрасова. Её погубили деньги.
Вот что случилось.
В 1846 году Николай Платонович Огарёв - поэт, друг Герцена, убеждённый демократ - развёлся с первой женой, Марией Львовной.
Брак оказался несчастливым, но Огарёв был человек благородный. Он оставил бывшей жене огромное содержание. Триста тысяч рублей. Деньги должны были прийти от продажи имения.
Мария Львовна была подругой Авдотьи Панаевой. И Авдотья, желая помочь, взялась вести это дело вместе со своим знакомым, неким Шаншиевым.
Имение продали, а деньги растаяли.
Куда делись? В чьих карманах осели эти триста тысяч?
Шаншиев оказался мошенником, это выяснилось позже. Но что знала Панаева? И при чём тут Некрасов?
Огарёв потребовал денег назад. Панаева и Шаншиев отвечали уклончиво. Тогда Огарёв пригрозил судом, так как у него на руках были их письма.
И тут Некрасов нанёс ответный удар.
Ещё раньше Панаева завладела письмами, которые Огарёв писал жене, под предлогом, что они пригодятся для судебного процесса. Теперь этими письмами пригрозили самому Огарёву, ведь в них описывались его связи с Герценом, с эмиграцией, с запрещённой деятельностью.
Шантаж? Защита любимой женщины? Судите сами.
Дело кончилось мировым соглашением в 1860 году. Панаева и Шаншиев обязались выплатить наследникам Марии Львовны около пятидесяти тысяч, то есть втрое меньше, чем было украдено. Некрасову пришлось отдать из собственных средств двенадцать тысяч на судебные издержки.
Но репутация была уничтожена.
Герцен в «Колоколе» громил его открыто. В частной переписке ещё яростнее. Тургенев, Анненков, Кавелин - все отвернулись. С университетской кафедры Некрасова называли вором.
Много позже всплыло его письмо к Авдотье:
«Довольно того, что я до сих пор прикрываю тебя в ужасном деле по продаже имения Огарёва. Будь покойна: этот грех я навсегда принял на себя… Твоя честь была мне дороже своей… С этим клеймом я умру… Презрение Огарёва, Герцена, Анненкова, Сатина не смыть всю жизнь».
Взял ли он на себя чужую вину? Или был соучастником? Спорят до сих пор. Чуковский склонялся к первому. Герцен до смерти был убеждён во втором.
В 1862 году Иван Панаев скончался от сердечного приступа. Незадолго до смерти он предлагал Авдотье вернуться и забыть всё, начать заново.
И она согласилась.
После смерти мужа Авдотья могла бы выйти за Некрасова. Шестнадцать лет они прожили вместе. Но она не вышла, наоборот, она ушла от него в 1863-м.
Почему? Огарёвский скандал? Усталость от его характера? Смерть детей? Мы не знаем.
Год спустя Авдотья устроила свою жизнь, выйдя за Аполлона Головачёва. Разница в возрасте составила одиннадцать лет, но не помешала семейной гармонии.
Родив дочь, Панаева наконец обрела покой. Некрасов же так и не смог освободиться от этого чувства. Даже через десять лет после их окончательного разрыва он признавался в стихах, что всё ещё в плену:
Безумец! Для чего тревожишь
Ты сердце бедное своё?
Простить не можешь ты её.
И не любить её не можешь!..
...В 1870 году, когда Некрасову было уже сорок восемь, в его жизни появилась девятнадцатилетняя Фёкла Викторова. Простая девушка, то ли дочь барабанщика, то ли прачки - никто толком не знал.
По слухам, он выиграл её в карты у купца Лыткина. Правда это или нет, я судить не берусь. Но похоже на Некрасова, ведь он всю жизнь славился своим картёжным везением.
Имя «Фёкла» ему не нравилось. Он стал звать её Зинаидой Николаевной, а отчество дал от своего имени, как дочери. Нанял учителей, водил на выставки и концерты. Она была румяная, добрая и, кажется, напоминала ему мать.
Последние годы Некрасов угасал от рака кишечника. Двести дней и ночей Зина не отходила от его постели. Чтобы не заснуть, садилась на пол и часами смотрела на зажжённую свечу. За эти двести ночей из молодой белолицей женщины она превратилась в старуху с жёлтым лицом.
Такой и осталась до конца своих дней.
Перед смертью Некрасов обвенчался с ней в походной церкви-палатке, прямо на дому. У него уже не было сил ехать в храм.
В завещании он не забыл и Авдотью и отписал ей часть имущества.
В 1877 году, на похоронах Некрасова, Достоевский поставил его рядом с Пушкиным. Из толпы закричали:
«Выше! Выше Пушкина!»
А Панаева пережила их всех. Умерла она в 1893-м, в нищете, дописывая свои «Воспоминания». О жизни втроём там ни слова откровенного. Она унесла эту тайну с собой.
И Некрасову и Панаевой их странная любовь принесла больше страданий, чем радости.
А кто в этом виноват, так на этот вопрос в России никогда не находят ответа.