"Сначала эти заговоры между Лафитом и Клико лишь были дружеские споры,
и не входила глубоко в сердца мятежная наука, все это было только скука, безделье молодых умов, забавы взрослых шалунов". "Евгений Онегин".
Во-первых, граждане-товарищи, поздравьте Дмитрия Анатольевича с долгожданной наградой. В честь дня юриста (3 декабря) ему присвоена премия "Юрист года". В формулировке так и сказано: «за особый вклад в развитие государства и права».
Не спрашивайте за какой вклад, сказано же: "за особый". Кто еще так ругает НАТО, США и Украину? Вот то-то и оно. На это особый юридический талант требуется.
А во-вторых, выяснилось, что у России и Украины всё-таки есть некоторые "точки соприкосновения". Что не может не радовать.
"Институт национальной памяти Украины признал декабристов символом «российского империализма». Об этом сообщается на сайте учреждения. Это означает то, что объекты, посвященные декабристам и событиям, связанным с ними, отныне подлежат устранению из публичного пространства на территории республики".
Российская сторона решила доказать, что тоже не лыком шита и ей все эти Пестели с Рылеевыми на фиг не нужоны.
"Директор ФСИН РФ Аркадий Гостев назвал рискованной идею организации колоний для отдельного содержания террористов и экстремистов, напомнив о том, какую роль сыграли казематы в объединении декабристов. Он напомнил, что император Николай I принял решение сосредоточить государственных преступников в одном месте, для чего были построены специальные казематы. Гостев добавил, что косвенным подтверждением опасений сегодня является высказывание декабриста Николая Бестужева: "Каземат нас соединил, дал опору друг другу. Каземат дал нам политическое существование за пределами политической смерти".
Да, опыт России, которую мы успешно восстановили (с поправкой на личности восстановителей) не всегда был удачным. Например, в те славные времена для "политиков" Шлиссельбург был лучшим местом пребывания. Пара цитат из мемуаров Веры Фигнер. А то сейчас в ваших интернетах любители похрустеть булкой всё еще пишут о том, в каких санаторно-курортных условиях добрые цари содержали политзеков. У Ленина вон, целая чернильница из хлеба с молоком была!
"Не было ни свиданий, ни переписки с родными. Ни одна весть не должна была ни приходить к нам, ни исходить от нас. Ни о ком и ни о чем не должны были мы знать, и никто не должен был знать, где мы, что мы.
- Вы узнаете о своей дочери, когда она будет в гробу, -- сказал один сановник обо мне в ответ на вопрос моей матери *. Самые имена наши предавались забвению: вместо фамилий нас обозначили номерами, как казенные вещи или бумаги; мы стали номерами 11, 4, 32-м..".
"В Шлиссельбург привозили не для того, чтоб жить. В первые же годы умерли Малавский, Буцевич, Немоловский, Тиханович, Кобылянский, Арончик, Геллис, Исаев, Игнатий Иванов, Буцинский, Долгушин, Златопольский, Богданович, Варынский; за протест были расстреляны Минаков, Мышкин; повесился Клименко; сжег себя Грачевский; сошли с ума Ювачев, Щедрин, Конашевич; чуть не заболел душевно Шебалин. Позднее сошел с ума Похитонов, умер Юрковский. На восьмом году нашего заключения зарезалась Софья Гинзбург: она не вынесла больше месяца той изоляции, которую мы выносили годы, а тогда уже не было первого коменданта -- пергаментного Покрошинского и первого смотрителя -- железного Соколова. И те, которые выходили из Шлиссельбурга, не могли уже жить: Янович и Мартынов застрелились в Сибири; Поливанов покончил с собой за границей. Переживания Шлиссельбурга высосали из них все жизненные силы; в нем они истратили всю способность сопротивляться неудачам и несчастьям жизни - им нечем было жить".
Да уж, слишком добрыми были господа "Романовы", устраивали, понимаешь, экстремистам "пять звездочек!".
"В небольшой камере, нетопленой, никогда не мытой и не чищенной, грязно выглядевшие стены, некрашеный, от времени местами выбитый асфальтовый пол, неподвижный деревянный столик с сиденьем и железная койка, на которой ни матраца, ни каких-либо постельных принадлежностей... Напрасно я ждала, что жандармы вернутся и принесут тюфяк и что-нибудь покрыться: я была в холщовой рубашке, в такой же юбке и арестантском халате и начинала дрожать от холода. "Как спать на железном переплете койки?" -- думала я. Но так и не дождалась постельных принадлежностей. Пришлось лечь на это рахметовское ложе. Однако невозможно было не только заснуть, но и долго лежать на металлических полосах этой койки: холод веял с пола, им дышали каменные стены, и острыми струйками он бежал по телу от соприкосновения с железом. На другой день даже и это отняли: койку подняли и заперли на замок, чтобы больше не опускать. Оставалось ночью лежать на асфальтовом полу в пыли. Невозможно было положить голову на холодный пол, не говоря уже о его грязи; чтобы спасти голову, надо было пожертвовать ногами: я сняла грубые башмаки, которые были на мне, и они служили изголовьем. Пищей был черный хлеб, старый, черствый; когда я разламывала его, все поры оказывались покрытыми голубой плесенью. Есть можно было только корочку. Соли не давали. О полотенце, мыле нечего и говорить".
Короче, мы идем другим путем! И наши "политические" сидят вместе с уголовниками. Нечего им отдельные "крытки" строить. А то еще скучкуются и разбудят нового Герцена. А Герцен разбудит новых народовольцев. А народовольцы разбудят новых социал-демократов. А там и до нового 1917-го может дойти.