Господа власть предержащие!
Русский язык еще не придумал обращение, которое я могла бы использовать. Уважаемые – не подходит. Не уважаю я вас. Дорогие, тем более. Товарищами назвать не могу, не товарищи вы мне. Так что пусть будет так, как есть.
Вряд ли кто-то из вас поймет, о чем идет речь в этом письме. Вы заняты глобальными проблемами, а это всего лишь глас вопиющего в пустыне. Но, возможно, мне немного полегчает, если я выскажу в воздух все то, что без конца вертится у меня в голове.
Я родилась в семидесятом. И буду выражать мысли своих ровесников. Тех, кто далек от властных коридоров, зато всю жизнь работал, чтобы попытаться выжить. Я расскажу вам, как сложилась жизнь у нас, у тех, о ком вы предпочли забыть, поднявшись наверх. Ведь это именно мы, а не многодетные семьи и не крутые бизнесмены вытащили тогда страну на поверхность. Где были бы они, если бы не простые работники, умирающие 24\7 на своих рабочих местах?
Итак, я родилась в семидесятом, и была воспитана в Советском Союзе. Для меня примерами были молодогвардейцы, космонавты и спортсмены, которые представляли нашу великую страну. Был примером мой дед, прошедший Гражданскую и Отечественную. Он не дожил месяц до моего рождения, и я знаю его лишь по рассказам бабушки и мамы. Я равнялась на своего отца, который честно жил и занимался самолетостроением. Он привил мне любовь к спорту и научил жить по совести.
В пять лет я уже знала, кем буду, когда вырасту. Потом хорошо училась в школе и поступила в заветный институт. Шестнадцатилетняя девочка из сибирского города стала учиться в столице. Студентами, воспитанными в духе интернационализма, мы с сокурсниками поехали помогать Армении в Спитакском землетрясении. Потом вернулись оттуда, и наши всё понимающие преподаватели принимали у нас экзамены уже после окончания сессии.
Я мечтала, что закончу институт и поеду по распределению работать, заниматься любимым делом, к которому шла всю свою тогдашнюю жизнь. Однако за три месяца до защиты диплома распределение отменили. Шел 1992 год…
Училась я неплохо, и меня пригласили работать на кафедру. Конечно же, я согласилась. Спустя полтора года у меня родился сын. Однако, я не уходила ни в декрет, ни в отпуск по уходу за ребенком. Я даже не в курсе, были ли они тогда. Я продолжала работать, проводить исследования, писать научные статьи. С любимым делом пришлось закончить, когда моя зарплата стала меньше стоимости проездного на месяц в московском метро. А у меня на руках маленький ребенок…
Друзья помогли мне начать работать в рекламе, новой отрасли, которая тогда только появилась. Работа, которую я ненавидела всем сердцем, но вынуждена была тянуть эту лямку больше двадцати лет. Почему ненавидела? Да потому что это было сплошное вранье, рекламодатели считали народ идиотами, а нас своими слугами, которые должны беспрекословно выполнять то, что им кажется правильным. Почему не ушла? Пыталась два раза. Первое время даже продолжала исследования на голом энтузиазме. Потом бросила. Нужно было зарабатывать. На руках был сын, а еще необходимость помогать родителям, которым не платили зарплату, с младшим братом на руках. Сильно младшим.
Я не буду описывать личную жизнь, так как у каждого она сложилась по-своему. У большинства из нас плохо. Время перемен, в которое нам пришлось выживать, не помогало сохранению отношений. Люди менялись и приспосабливались.
Я сменила несколько сфер деятельности, но в итоге возвращалась туда, где больше платят. В рекламу. Оттуда я ушла, когда сын вырос и выучился в институте. Тогда я почувствовала, что больше сил терпеть все это не осталось, и уволилась.
Что в сухом остатке?
За тридцать с лишним лет стажа на больничном я была ДВА дня. Даже когда сильно заболела, работодатель отправил меня на полставки, а не на больничный. И я работала десять месяцев в таком режиме, лежа в больнице. По добровольной страховке (чтобы вы не подумали, что меня лечило государство).
Я не получила за всю жизнь ни одного пособия, несмотря на все ваши декларации о мерах социальной поддержки.
Я заработала и стаж, и коэффициенты для пенсии. Да вот только выйти на нее не могу. И работать тоже не могу. У меня несколько хронических заболеваний, которые не тянут на инвалидность, но и на полноценный восьмичасовой рабочий день тоже.
Я пыталась обратиться в службу занятости. Мне ничего, кроме тренингов, там предложить не смогли. Мне не нужна удочка. У меня уже нет сил ее держать.
У вас есть программы поддержки для семей с детьми, для молодежи, для силовиков, для новых регионов, ну и для вас самих, любимых, тоже. Надо же растить себе смену. А нам – ничего. Тишина и пустота. Мы – невидимки. Нас не существует в вашем мире. Вам, наверное, жаль, что мы все не остались там, в девяностых, да?
Я пытаюсь подработать, за это платят копейки, но хоть что-то. И из последних сил отказываюсь брать деньги у сына, хотя он предлагает. Почему? Да потому что на моем накопительном счете они есть. Только вот получить я их не могу. Не миллионы, их всего на несколько тысяч больше положенного. Эта сумма даже несравнима с вашей ежемесячной оплатой труда. И она помогли бы мне сейчас дождаться заслуженного отдыха, продержаться всего каких-то пять лет. Но нет. Вы решили, что я слишком много заработала за свою жизнь.
Ваш ставленник, мэр столицы отобрал у меня даже бесплатный проезд несмотря на то, что до конца пенсионной реформы еще два года. Хотя сам при этом исправно поднимает тарифы на проезд и ЖКХ. И теперь мои подмосковные ровесники могут пользоваться бесплатно тем транспортом, за который я должна платить.
А соломинкой, переломившей хребет верблюду и заставившей меня написать это письмо, стало то, что из-за ваших недальновидных решений (в данном случае замедление Ватсапа безо всякого предупреждения) я вчера не смогла записаться на занятие, которое для меня было важно. Оно давало мне хоть какую-то отдушину в жизни.
Вы отобрали у меня здоровье, деньги, пенсию. И вам все равно мало.
И в заключение. Чтобы меня не обвиняли в непонимании момента. Я очень люблю свою страну. Я бесконечно преклоняюсь перед ребятами, которые сейчас на переднем крае. Я искренне желаю им победы и возвращения живыми.
Но здесь их будете ждать вы. Бессовестные, равнодушные и алчные до власти и денег. И этот фронт для выживших будет гораздо трудней того, что есть сейчас.
Я не верю в Бога. Мое хорошее естественнонаучное образование не позволяет мне окунуться в религию, хотя иногда очень хочется. Я изо всех своих оставшихся сил желаю, чтобы вы почувствовали на собственной шкуре то, что переживаем мы сейчас. Чтобы о вас вытерли ноги и оставили даже не умирать, а существовать в нищете и забвении.
А мы снова выкрутимся. Нам не впервой. Не дождетесь!