Воскресенье выдалось длинным и безвкусным, как подсохшая корка от вчерашнего хлеба. Энергия от купленной картины, от того первого порыва, постепенно испарилась, оставив после себя привычную, чуть горьковатую пустоту. Мысль о завтрашнем понедельнике висела в воздухе тяжёлым, низким облаком.
Именно тогда её поразила простая, почти детская мысль: мороженое.
Не йогурт, не фрукт, а настоящее, запретное, сладкое и жирное мороженое. Пломбир в вафельном стаканчике. Тот самый, что она перестала себе позволять лет десять назад, когда начала следить за калориями, формой и вообще за тем, «как это выглядит со стороны».
Она натянула первые попавшиеся джинсы и старый свитер, не глядя в зеркало. Маленький круглосуточный магазин у дома встретил её ярким светом и тоскливой музыкой. Мороженое нашлось быстро. Она взяла не просто пломбир, а «пломбир с шоколадной крошкой». Ещё один вызов своим правилам.
На кассе стоял молодой парень, уткнувшись в телефон. Он взял у неё деньги, даже не взглянув, и протянул сдачу. «Спасибо, — хрипло сказала Наташа, и её собственный голос прозвучал для неё чужим. — И вам хорошего вечера». Парень мотнул головой, всё так же не отрываясь от экрана. Она была для него воздухом, фоновым шумом. Невидимой женщиной тридцати семи лет, покупающей мороженое в одиночку в воскресный вечер.
Вернувшись, она не села за стол. Она примостилась на подоконнике, прислонившись лбом к прохладному стеклу. На улице зажигались фонари, в окнах напротив вспыхивали тёплые квадраты жизни — мелькали силуэты, голубоватый свет телевизоров.
Она отломила кусочек вафельного стаканчика и отправила в рот. Сладкая крошка. Потом — первый глоток холодного, маслянистого сливочного вкуса. Он обжёг нёбо, знакомым, почти забытым с детства ощущением. И что-то внутри дрогнуло.
Она ела медленно, смотрела в темноту за окном и разрешала себе жалеть. Жалеть себя тихо, без истерик, с достоинством, как жалеют уставшего, хорошего человека.
Жалеть о том, что завтра на работу. На эти бесконечные совещания, где её слова «давайте структурируем процесс» растворялись в пустоте. О том, что её ум, её энергия уходят в отчеты, которые через месяц никто не откроет.
Жалеть о тишине. О том, что некому сказать: «Видишь ту странную тучку? Похожа на дракона». О том, что утром не к кому прижаться спиной, чувствуя тепло другого тела.
Жалеть о том, что её тело, здоровое и сильное, год за годом молча ждёт, не для кого расцветать. Что в нём не было и, возможно, уже не будет жизни, не застучит второе сердце.
Жалеть о том, что она стала такой… безопасной. Для всех. Удобной сотрудницей, спокойной дочерью, недраматичной бывшей девушкой. И где-то в этой безопасности задохнулась та другая Наташа — та, что могла бы смеяться громче, любить безрассуднее, рисковать.
По щеке скатилась слеза. Солёная. Она не стала её смахивать. Пусть смешается со сладостью мороженого. Это было её горе. Её личное, тихое, законное горе по той жизни, которую она себе когда-то нафантазировала и которая не случилась.
Она доела последний кусочек. Остался лишь крошечный лоскуток вафли. Она положила его в рот и почувствовала, как холод и сладость растворяются, оставляя после себя лишь пустоту.
Завтра понедельник. В семь тридцать будильник. Черный костюм. Туфли на невысоком каблуке. Дорога в метро. Рабочий стол. «Доброе утро, команда».
Но вот прямо сейчас, в этот воскресный вечер, с солёными губами и пустым вафельным стаканчиком в руке, она позволила себе оплакать всё это. Не потому что не было надежды. А потому что боль — это тоже часть правды. И отрицать её — значит снова врать себе.
Наташа слезла с подоконника, вымыла руки, выбросила мусор. Взгляд упал на новую картину. В свете настольной лампы жёлтые мазки казались ярче, почти дерзкими. Она не чувствовала прилива сил или решимости. Только усталую, болезненную честность.
Она подошла к холсту, коснулась шершавой поверхности.
«Ладно, — прошептала она в тишину квартиры. — Ладно. Было больно. Было поздно. Было одиноко. Признаю. А что дальше?»
Ответа не было. Только завтрашний понедельник, ждущий её за порогом. Но теперь она шла ему навстречу не с наигранной лёгкостью, а с тяжёлым, но своим грузом. Грузом, который, возможно, однажды станет ей опорой.