Зеркало отражало не дипломированного специалиста, а затурканную, испуганную тень, которая постоянно спрашивала себя: «А что, если он прав? Может, я действительно ни на что не способна без его одобрения?»
Валерий Евгеньевич не работал. Он царил
Его фирма, «ВЕКонсалт» была не просто бизнесом, а материальным продолжением его воли, высеченным из мрамора его амбиций. Кабинет, похожий на музей современного искусства, где каждый стул был скульптурой, а на стене висело нечто абстрактное и пугающе дорогое, служило тронным залом.
Сюда, в первый рабочий день, вошла Лена — с дипломом лучшей на курсе, рекомендательным письмом от профессора Широкова и лёгкой дрожью в коленках. Её взяли «под крыло» по протекции, и она горела желанием доказать, что достойна.
Валерий Евгеньевич поднял на неё взгляд
Это не был взгляд начальника на стажёра. Это был взгляд скульптора на глыбу мрамора. В её молодости, неуверенности и жажде одобрения он мгновенно распознал идеальный материал.
— Широков хорошо о вас отозвался, — произнёс он, обходя свой стол. Его голос был бархатным, но в нём чувствовалась сталь. — Но здесь, Леночка, его авторитет — лишь пропуск на старт. Здесь вы должны доказать всё мне. Лично. Я выращиваю не сотрудников, я выращиваю звёзд. Понятно?
Она кивнула, сжимая папку с резюме. В тот момент ей показалось, что ей выпала невероятная удача. Работать под началом такого масштабной личности! Перед его уверенностью померкли бы бриллианты.
Первые недели были медовым месяцем нарциссического цикла — фазой идеализации
Он давал ей сложные, почти невыполнимые поручения, а потом, когда она, бледная от недосыпа, приносила результат, снисходительно улыбался.
— Неплохо. Для начала. Я же говорил, что в вас есть потенциал, — говорил он, и его слова были для Лены лучше любой премии.
Он выделял её среди других, иногда приглашал на совещания, где она должна была молча слушать его монологи о гениальности очередной стратегии. Она чувствовала себя избранной. Частью чего-то важного. Его протеже.
Но глина должна быть послушной
Первый трещинка появилась, когда она, вдохновившись его же словами о «свежем взгляде», осторожно предложила небольшую корректировку в рабочем процессе. Улыбка сошла с его лица мгновенно.
— Интересно, — сказал он холодно, откидываясь в кресле. — Шестнадцать лет я строю эту компанию. Шестнадцать лет она растёт. А теперь пришла выпускница с дипломом и хочет учить меня, как точить карандаши. Это ваше «свежее видение»?
Её похвалили при всех, но унизили с глазу на глаз. Урок был усвоен: её взгляд ценен ровно настолько, насколько он отражает его собственные идеи.
Началась фаза обесценивания
Его похвала стала редкой и обусловленной. «Презентация сносная, но дизайн — убогий. Разве я не показывал вам, как надо?» Он мог вызвать её в кабинет в шесть вечера, чтобы бросить на стол отчёт со словами: «Переделать. Здесь нет души», — и не дать ни одного конкретного замечания.
Его не интересовали её аргументы или обстоятельства. Её ошибка (реальная или придуманная им) была личным оскорблением. «Я в вас вкладываюсь, Лена! Я трачу своё время! А вы меня подводите». Он заставлял её чувствовать вину за то, что не оправдывает его грандиозных, но всегда размытых ожиданий.
Особенно изощрённо он играл на её связи с профессором Широковым. Это была её «протекция», но в его устах она превращалась в клеймо.
— Конечно, вам легко, у вас такая крыша, — мог сказать он язвительно. — Другие пробиваются сами, а вы… Но я надеюсь, вы понимаете, что моя репутация дороже любой протекции. Если вы уроните меня в грязь лицом, это ударит и по Широкову. Вы готовы нести такую ответственность?
Он мастерски изолировал её: коллеги, видя его непредсказуемое отношение — то благосклонность, то холод, — предпочитали держаться подальше, опасаясь попасть под раздачу самим.
Лена перестала спать. Она просыпалась среди ночи, проверяя рабочую почту, боясь пропустить его очередной запрос. Она часами сидела над простыми задачами, парализованная страхом сделать «не идеально».
Зеркало отражало не дипломированного специалиста, а затурканную, испуганную тень, которая постоянно спрашивала себя: «А что, если он прав? Может, я действительно ни на что не способна без его одобрения?» Она была больше не выпускницей. Она была живым топливом для его потребности в превосходстве, ресурсом, который медленно, но верно иссякал.
Валерий Евгеньевич же был уверен, что ведёт её к величию. Его метод — ломать, чтобы потом, по своей милости, собрать заново, лучшую версию — себя. Он не видел в ней человека. Он видел своё отражение в роли Мудрого Наставника и Грозного Царя.
Её слёзы, её страх, её выгорание были для него невидимы
Или, что хуже, — признаком слабости, которая разочаровывала его. Ведь идеальное отражение должно быть безупречным и сильным, иначе какой в нём смысл? Он продолжал править своей маленькой империей, даже не подозревая, что самое точное зеркало, которое у него было, — это испуганные глаза Лены, в которых медленно гас свет. И в этом был самый страшный и точный портрет его власти.
А вам приходилось работать под руководством нарцисса? Напишите комментарий!