Знаете, я их даже не потратила сразу. Первый перевод. Лежал на карте холодным, колючим комком цифр. Я тыкала в экран смартфона, проверяя баланс, как будто он мог испариться. Три года брака, два года судов, полтора года ожидания — и вот оно. Не «деньги». Никогда не думала о них как о деньгах. Это была контрибуция. Выкуп. Плата за три тысячи с лишним дней, которые я, в каком-то смысле, провела в плену. В плену его молчания за завтраком, его тяжёлых вздохов, когда я просила помочь с мусором, его абсолютной, тотальной уверенности, что мир вращается вокруг оси его удобства.
Я купила тишину.
Нет, не тупиковую, гробовую, что была в наших четырёх стенах. А ту, которую можно включить и выключить. Большие, чёрные, накладные наушники. Дорогие. Такие, в которых исчезает гул соседского перфоратора, рёв мусоровоза в шесть утра, навязчивый смех из телевизора в квартире рядом. Я надела их, включила какой-то альбом с длинными, тягучими инструментальными композициями, села на пол посреди пустой гостиной (мебель-то была его, «стильная», холодный минимализм, от которого зябко) и просто сидела. И в этой искусственной, совершенной тишине я впервые за долгое время услышала собственные мысли. Они не были громкими или пафосными. Они были похожи на усталого зверька, выползающего из норы после спячки: осторожные, обнюхивающие воздух. «А что, если сейчас встать и пойти пить воду из-под крана, а не наливать в графин?» «А что, если заснуть поперёк кровати, раскинув руки?» Мелочи. Ерунда. Свобода.
Потом был чеснок.
Звучит смешно, правда? Но он его ненавидел. Терпеть не мог этот запах. В нашем доме царил культ «нейтрального дыхания». Никакого чеснока, лука, острой колбасы. Его мир пах свежестью, древесными нотами парфюма и лёгким оттенком презрения ко всему пахнущему жизнью. Я купила килограмм молодого чеснока, с ещё не засохшими фиолетовыми прожилками на кожице. Раздавила три зубчика плоской стороной ножа — этот сочный хруст был музыкой! — обжарила на оливковом масле, кинула туда горсть черри, они лопнули, выпустив сладкий пар. Съела эту пасту, обливая хлебом, сидя на подоконнике. Потом дышала этим ароматом, как драгоценным воздухом Атлантиды. Он въелся в кожу пальцев, в волосы. Я была. Я существовала. Я пахла.
Третьей покупкой стала кривая ваза.
Не «дизайнерский предмет интерьера», а просто ваза. Глиняная, ручной работы, слегка асимметричная, цвета обожжённой охры, с шершавым, приятным под пальцами бочком. Я увидела её на блошином рынке, в воскресенье. Старушка продавала, завернув в газету. «Она неидеальная, — как будто извиняясь, сказала та. — Гончар был, видать, нетрезв». Я рассмеялась. Купила. Поставила на голый подоконник (жалюзи, эти его жуткие металлические жалюзи, я сняла в первый же день). И пошла на пустырь рядом с домом. Насобирала одуванчиков, каких-то жёлтых цветочков, похожих на лютики, веточку с клейкими листочками. Поставила этот бесхитростный, яркий, живой букет в кривую вазу. Солнце легло на стол золотым пятном.И этот уголок, кривой сосуд, сорные цветы, солнечный зайчик, стал самым красивым местом в моей жизни. Потому что он был мой. Выбранный мной. Собранный мной.
А ещё я купила новую зубную щётку.
Розовую. С силиконовой щетиной и смешной ручкой в виде дельфина. У нас были одинаковые, белые, «правильные», электрические. Жужжали, как злые шершни. Эта — молчала. Она была тихой и пушистой. Каждое утро я чистила ею зубы, глядя в зеркало на своё отражение — немного помятое, с синяками под глазами, но своё. И улыбалась. С остатками пасты в уголках губ. Он бы сказал, что это неэстетично.
Потом пришла очередь слов.
Я купила толстый блокнот в тканевом переплёте и перьевую ручку, которая мазала. И начала записывать. Не дневник в классическом понимании. А обрывки. Списки. «Что я купила на первые алименты». «Запахи, которые я люблю». «Фразы, которые он говорил, и что они на самом деле значили». «
Имена, которые я бы хотела дать собаке, если бы она у меня была». Я писала криво, делала кляксы, зачёркивала. Иногда просто выводила одно слово на всей странице: «ТИШИНА». «ЧЕСНОК». «СВОБОДА». Блокнот не судил. Он принимал всё. В нём не было правильной структуры, вступления, кульминации, развязки. Там был хаос. Мой хаос. И в этом был порядок.
Я купила билет в кино на дневной сеанс посреди рабочей среды.
Один билет. На какой-то бессмысленный голливудский боевик. В зале было пятеро человек: две парочки и я. Я ела попкорн без масла (люблю именно такой, сухой, он хрустит громче), пила ледяную колу, ставила стакан на соседнее сиденье. И смеялась в самых неожиданных местах. Не потому что было смешно. А потому что могла. Потому что не нужно было оглядываться, оценивая, правильно ли я реагирую на искусство. Я просто была. Зрителем. Человеком в полупустом зале.
Купила пакетик семян мяты.
Посадила в жестяную банку из-под консервов. Поливала. Ждала. Когда проклюнулись первые, бархатистые, зелёные росточки, я почувствовала прилив незнакомой, гордой нежности. Я что-то вырастила. Я дала жизнь. Это было важнее, чем все его проекты, о которых он говорил с таким пафосом.
И на последок, приобрела звонок.
Обычный, велосипедный, ярко-красный, с резиновой грушей. Привинтила его к рулю своего старенького велосипеда. И поехала. Без маршрута. За город, на просёлочную дорогу. И там, где поля уже упирались в линию леса, а в воздухе витал запах прелой травы и дыма, я нажала на него. Звонкий, наглый, детский «дзынь-дзынь!» разорвал тишину полей. Я звонила снова и снова. «Дзынь-дзынь! Дзынь-дзынь!» Эхо уносилось вдаль. Я кричала. Не слово. Просто крик. Долгий, сиплый, очищающий. А потом смеялась, давя на грушу, создавая сумасшедшую, ликующую какофонию.
Это был не список покупок. Это была карта. По которой я, шаг за шагом, вещь за вещью, возвращалась к себе. К той, что любит чеснок, смеётся в кино невпопад, пишет с кляксами и звонит в звонок просто потому, что может.
Алименты закончились быстро.Но то, что я на них купила, тишину, вкус, цвет, право быть кривой, пахнущей, громкой, живой, осталось. Навсегда.
И знаете что? Эта кривая ваза до сих пор стоит у меня на окне. В ней — полевые цветы. А на подоконнике рядом лежит велосипедный звонок.На случай, если вдруг снова понадобится напомнить миру, и себе, что я здесь. И что я живая. Дзынь-дзынь, чёрт возьми. Дзынь-дзынь.