Труды Николая Михайловича Карамзина стали фундаментом исторической науки, его язык – основой литературной речи. Фигура Карамзина глубока и многогранна. Благодаря своему таланту к написанию, он оставил яркий след в истории нашего Отечества. О личности историка, о значении его трудов в день рождения Николая Михайловича говорим со старшим преподавателем кафедры церковной истории Сретенской духовной академии, иеромонахом Илиодором (Шевчуком).
– Отец Илиодор, что повлияло на становление Николая Михайловича Карамзина как историка? Или он все-таки был писателем? Или и то и другое?
– Он, безусловно, был человеком разносторонним, и мы вполне можем сказать, что на его становление очень большое влияние оказал кружок Николая Ивановича Новикова. Сам Новиков в ту эпоху – известный публицист и, наверное, один из главных проводников идей Просвещения в России: он издавал сатирические журналы «Трутень», «Живописец», «Пустомеля», «Кошелек», занимался серьезной издательской деятельностью и был связан с масонскими ложами. Масонство вообще было тогда модной формой самоорганизации образованного общества, ходила даже шутливая фраза: «Да кто нынче не масон». Сам Карамзин тоже был масоном: сначала, еще в Симбирске, он вступил в местную ложу «Золотой венец», а затем, уже в Москве, несколько лет состоял в «Дружеском ученом обществе», масонская среда стала для него проводником в мир литературы и вообще в мир современной ему интеллигенции. При этом важно помнить, что он происходил из провинциального дворянства, родился под Симбирском, там же находилось имение его отца. Сначала он учился в пансионе в Симбирске, потом – в пансионе при Московском университете, а затем служил в лейб-гвардии Преображенском полку и после смерти отца вышел в отставку в чине поручика. Вернувшись в Москву и желая найти какое-то применение своим литературным талантам, он примыкает к кружку Н. И. Новикова, активно издается, в том числе в журнале «Детское чтение для сердца и разума», и через этот круг окончательно входит в литературную среду.
– Карамзин по приглашению вступил в этот кружок?
– Безусловно, есть какая-то протекция, поддержка. Это дворянская среда, дворянские собрания. Конечно, он с кем-то из влиятельных людей знакомится, входит в этот круг. Мы можем только предполагать, с кем именно, но ясно, что без этого столичного круга ничего бы не получилось. И, конечно, через Новикова он по-настоящему знакомится с миром современной литературы и проникается идеями Просвещения. Первую часть своей жизни – юность, молодость – Николай Михайлович буквально окутан этими идеями, он им подвластен. Он искренне считает, что Россия должна пройти путем всеобщего просвещения, идущего сверху вниз: от образованной элиты, от государя – к более низким слоям общества.
Главные идеологи европейского Просвещения как раз и говорили о том, чтобы увидеть в каждом человеке индивидуальность, личность, ценность – не только в аристократе, но и в простом человеке. То, что потом попытались реализовать творцы Великой Французской революции 1789–1799 годов. Задача просвещенного человека в этой логике – не только самому быть образованным, но и просвещать других, поднимать человека, находящегося «внизу» общества, выше в духовном и интеллектуальном смысле.
– Где или у кого он почерпнул идею Просвещения?
– Прежде всего из французской литературы. Н. М. Карамзин, как и любой хорошо образованный дворянин своей эпохи, великолепно владел французским языком: читал в оригинале французских философов и писателей – от Вольтера и Руссо до Дидро, общался по-французски в свете. Вообще во второй половине XVIII века французский был языком высшего общества: языка двора, салонов, «приличного» общения. Знание французского фактически обеспечивало доступ к высшему свету и к современной европейской культуре. Поэтому именно через французский язык и французскую книгу к нему и приходят идеи Просвещения, которые он затем уже осмысливает в собственном творчестве.
– Был ли французский язык языком науки?
– В той или иной степени, да. Если говорить строго, то языком науки в XVIII веке по инерции оставалась, конечно, латынь: на ней читали университетские курсы, защищали диссертации, писали богословские сочинения. Но постепенно на первый план выходят «живые» европейские языки. Французский действительно становится одним из главных языков науки и философии, языком, на котором обсуждают новые идеи. В значительной степени языком исторической науки того времени становится немецкий: именно в немецкоязычной среде формируется история как строгая научная дисциплина с обязательным анализом источников, приверженности принципу историзма. На русском языке в ту эпоху еще совсем немного научных сочинений, это первые опыты. И здесь колоссальную роль играет М. В. Ломоносов – один из тех, кто сознательно закладывает основы использования русского как языка науки. Это впоследствии скажется на всей российской науке. Уже в этой связи «История государства Российского» Н. М. Карамзина становится не только большим научным трудом, но и образцом литературного и научного стиля на русском языке.
– Карамзин, охваченный идеей Просвещения, был человеком своего времени или он в чем-то опередил эпоху? Как Вам кажется, он был понимаем своими современниками?
– С моей точки зрения, он, конечно, был человеком своей эпохи. Его юность проходит под знаком идей Просвещения, которые он воспринимает очень глубоко и серьезно. Но потом начинается медленная внутренняя переориентация: все больше внимания он уделяет государственному пути России, становится приверженцем идеи сильной монархии, более консервативного понимания значения самодержавия для России. И в этом он тоже вполне разделяет опыт многих своих современников. Он своими глазами видит последствия Великой Французской революции, видит, что бывает, когда толпа, жаждущая и получившая свободу, выходит из-под контроля, когда громкие лозунги о равенстве и братстве оборачиваются насилием, жестокостью, гибелью невиновных. В «Письмах русского путешественника» Н. М. Карамзин подробно описывает то, что наблюдает во Франции, и все это, безусловно, производит на него колоссальное, во многом отрезвляющее впечатление.
– Как раз хотел спросить: раз он был очевидцем Французской революции, может быть, можно сказать, что путешествие и нахождение в Европе, в частности – во Франции, повлияло на его мировоззрение?
– Да, безусловно. Его европейское путешествие, и особенно пребывание во Франции во время революции, очень сильно повлияло на его мировоззрение. Он сам потом говорил о том, что увидел своего рода «деспотизм толпы»: когда место единоличного деспота занимает коллективная разъяренная масса. Сначала, конечно, под влиянием идей Просвещения ему казалось, что народ может быть управляем через внутреннее врожденное чувство справедливости, «добрый» разум, каждый человек – личность, в которой заложены от рождения нравственное начало, некая внутренняя высота духа. И если дать человеку образование, открыть перед ним мир высокой культуры, то любой сможет подняться с тех социальных низов, откуда он произошел, до вершин интеллектуальной и нравственной жизни. Более того, такое восхождение представлялось возможным не только для отдельного человека, но и для целых групп и даже для всего народа. И столкновение этой красивой просветительской мечты с реальностью революционной Франции стало для Н. М. Карамзина очень важным этапом становления мировоззрения.
– Обсудим его как историка. В чем, на Ваш взгляд, заключается уникальность «Истории государства Российского»? И можно ли считать, что это научный труд? Или все-таки ближе к историко-литературному жанру?
– Для современников, для исторической науки начала XIX века это, безусловно, был именно научный труд. Для нас, людей XXI века, «История государства Российского» скорее выглядит как фундаментальное историко-литературное сочинение: очень серьезная работа с источниками, но без того методологического аппарата, который мы привыкли ожидать от академической истории сегодня. Здесь важно помнить, когда и что именно делает Н. М. Карамзин. Его многотомное сочинение – первая попытка представить в целом, в одном связном повествовании историю Российского государства: от древнейших времен до почти современной ему эпохи. Его цель – показать не набор отдельных разрозненных эпизодов истории России, а проследить внутреннюю логику в Российской истории, путь становления государства. Уникальность Карамзина в том, как он соединяет это историческое содержание со своим литературным дарованием. Он опирается на летописи, документы, предшествующие исследования, но при этом пишет живым, гибким русским языком, в который он сам внес немало новаторских черт. Благодаря этому «История государства Российского» стала не сухим сводом фактов, а цельным рассказом, где бесконечный ряд князей, войн, дат, летописных свидетельств сплетается в понятную читателю канву. При всем своем внушительном объеме труд не кажется громоздким: он читается удивительно легко, особенно если помнить, когда он написан. Мне самому в свое время доводилось его читать, пусть и не целиком, а фрагментами. Даже для современного читателя его стиль воспринимается довольно естественно и живо.
– Отец Илиодор, Вы сказали, что он внес некие изменения в язык написания того времени. Можете привести несколько самых ярких примеров?
– Да, конечно. Как литератор-сентименталист, он в первую очередь ввел в язык целую группу слов, обозначающих тонкие душевные состояния, чувства, эмоции. В языке закрепляются такие слова, как «влюбленность», «трогательный», «чуткость», «утонченность» и многие другие – сегодня без них уже трудно представить живой литературный русский язык. Он активно вводит и важные абстрактные понятия, появляются и входят в обиход слова: «промышленность» в современном значении, «будущность», «общественность», «человечность», «достижимый», «совершенствовать». Язык, благодаря этому, становится более точным, пригодным для описания не только бытовых вещей, но и сложных явлений. Карамзин стремится намеренно избегать использования церковнославянизмов, отсутствующих в живой речи и усложняющих восприятие письменного текста. Меняется и оттенок уже существующих слов. Показательный пример – слово «интересный»: если прежде оно в основном относилось к книгам, сюжету, то у Н. М. Карамзина оно начинает широко употребляться по отношению к человеку, к событиям жизни: «интересный человек», «интересное положение».
Отдельная история – буква «ё». Звук этот, разумеется, всегда существовал в живой речи, а сама буква время от времени фиксировалась на письме и до Карамзина, но именно он становится одним из тех, кто настойчиво вводит ее в печатный текст. В его изданиях конца XVIII века появляются формы вроде «слёзы», «орёл», «звёзды» с двумя точками над «ё», и буква «ё» перестает быть редкостью, постепенно становясь более привычным элементом письменного языка.
Зачем все это делалось? Карамзин сознательно стремился приблизить литературный язык к живой речи образованного общества. Он уходит от тяжелого, перегруженного книжного стиля с длинными, громоздкими фразами, неудобным синтаксисом, сложной лексикой и стремится выражать мысль короче, яснее, эмоциональнее, сохраняя, где необходимо, высокий стиль. Таким образом, любой текст становится намного легче для восприятия. И с буквой «ё» ситуация до сих пор во многом карамзиновская: в устной речи мы ее произносим, а на письме не всегда отмечаем двумя точками.
– Мы говорим про Карамзина как про историка. Насколько, с точки зрения науки, он точен в своем труде?
– В современных строго научных исследованиях непосредственно опираться на «Историю государства Российского» Н. М. Карамзина, конечно, уже невозможно. Точно так же, как и на труды Василия Ключевского, Сергея Соловьева и других крупных российских историков XIX века – если говорить именно о текущем уровне научной интерпретации. Не потому, что они плохие или неточные, а потому, что с тех пор колоссально изменилась сама историческая наука: открыты новые источники, выработаны другие методы анализа, по-другому выстроена логика изложения. В этом смысле их работы во многом устарели: и по интерпретации фактов, и по системе понятий, и по общей картине истории. Но при этом они сохраняют огромное значение как этап развития русской историографии и как высокие образцы исторического повествования. Их читают и цитируют уже не как последнее слово науки, а как большие классические труды, без которых невозможно понять, как вообще складывалось наше представление об отечественной истории.
– При составлении своего исторического труда чем Карамзин в первую очередь пользовался? Какими источниками?
– В первую очередь он опирался на летописи, на то, что мы сегодня называем нарративными, то есть повествовательными источниками. Карамзин внимательно читает и сопоставляет русские летописные своды. Помимо этого, он широко привлекает документальные источники. Как официальный историограф при императорском дворе, которым он был назначен в 1803 году, он получает доступ к государственным архивам и может работать с теми материалами, которые до него практически не использовались. Это самые разные документы: государственные акты, приказы, указы, дипломатическая переписка российских правителей с европейскими дворами, переписка учреждений, статистические документы и многое другое. Все это дает ему возможность гораздо глубже углядеть сам ход исторического процесса, чем это удавалось его предшественникам.
Очень важно, что Н. М. Карамзин сознательно вводит в свою работу элементы критического метода. Он не просто переписывает летописи большими фрагментами, а старается сопоставлять разные тексты, выявлять более древние и авторитетные источники, указывать на явные неточности и позднейшие вставки. Характерный пример – его отношение к так называемой Иоакимовской летописи, которую когда-то возвел в абсолют Василий Татищев. Карамзин открыто говорит о том, что этот текст сомнителен, не признает его подлинным и не принимает содержащиеся в нем сведения как достоверные. Ему же принадлежит заслуга введения в научный оборот целого ряда русских летописей: он фактически становится их первооткрывателем для широкой ученой публики, критически их осмысляет и вплетает в общую канву рассказа об истории России.
Кроме того, Карамзин выступает сторонником именно научного подхода к истории. Да, сам он далек от полной беспристрастности: в оценках деятелей и событий он нередко занимает определенную позицию, не скрывая свои симпатии и антипатии. Но при этом он прекрасно понимает необходимость кодификации русского летописного материала: считает важным подготовить и издать критические тексты летописей, учесть разночтения, объяснить их. В этом смысле Н. М. Карамзин справедливо считается одним из предвестников той профессиональной исторической науки XIX века, которая уже потом оформится в трудах последующих поколений российских историков.
– Обобщенно мы можем сказать, что Карамзин отобрал наиболее древнейшие летописные источники, скомпоновал их в более-менее достоверный текст и попытался издать в таком доступном языке для обычного человека?
– В общем, да. По крайней мере именно такую задачу он себе ставил. Николай Михайлович Карамзин отбирает наиболее древние и надежные с его точки зрения летописные свидетельства, сопоставляет их между собой и на этой основе создает связное повествование, которое старается сделать максимально достоверным и в то же время понятным образованному читателю. Он сознательно уходит от тяжелого, громоздкого стиля, от сухого перечисления событий. Для него важно не столько изложить факты, сколько показать внутренний мир, психологический портрет героя. И когда он пишет об Иване Грозном, Борисе Годунове или Петре I, он обращает внимание не только на их деяния, но и на становление их личности: вспоминает детство Ивана IV, события детства будущего Петра Великого, то, как формируется их характер.
То же самое мы видим, когда он говорит о крестьянских бунтах, о русских восстаниях вообще, о Пугачеве, например: он не стесняется эмоциональности, чувственности, тех приемов, которые воспринял от французских и английских сентименталистов. При этом всегда придерживается государственной линии, нещадно отрицая любую форму насильственного сопротивления существующей власти. Карамзин пытается осторожно, с уважением к исторической достоверности заглянуть во внутренний мир человека, показать исторического героя таким, каким он его понимает. Где-то он склонен к оправданию, где-то – нет, но в любом случае старается не только осудить или похвалить, а именно понять и рельефно запечатлеть.
– Такая цель была «установкой сверху»?
– Я думаю, что в прямом смысле «установки сверху» здесь не было. Конечно, Карамзин получает поручение от Александра I составить полную историю Российского государства. Но то, как он эту задачу понимает – цельное национальное повествование, написанное живым, доступным языком, с вниманием к внутреннему миру исторических деятелей, это уже его собственный выбор и его внутренняя установка. К началу XIX-го, а особенно – к началу 1810-х годов Карамзин занимает вполне определенную, консервативную, государственно-монархическую позицию. В это время он все теснее связан с придворной средой, вращается в политических кругах империи и, безусловно, влияет на умы и через свою «Историю государства Российского», и через политические записки. Именно тогда, уже накануне Отечественной войны 1812 года, у него возникает острая полемика с Михаилом Сперанским. Тот предлагает достаточно смелый для того времени план государственных преобразований: ввести многоступенчатую систему выборных дум – от уездных и губернских до Государственной думы при императоре, разделить власть между различными органами и подчинить самодержавную власть ясной системе законов и учреждений, оформленной в виде общего уложения государственных законов, является сторонником конституционных преобразований. Карамзин последовательно выступает против такого курса и в своей «Записке о древней и новой России» стремится доказать, что для России с ее огромными пространствами и особой исторической ретроспективой подобные конституционные эксперименты опасны и могут привести не к укреплению, а к разложению и даже гибели государства.
– Можно сказать, что Карамзин что-то из своих взглядов отстаивал в своих трудах?
– Да, условно можно сказать, что «История государства Российского» – это и идеологический труд, и сам Н. М. Карамзин этого, по сути, не скрывает. Он последовательно выступает как апологет автократии, сторонник сильного самодержавия. Все двенадцать томов его «Истории» (хотя двенадцатый том он не успел закончить и умер в 1826 году) пронизаны одной и той же линией: при твердой, единоличной власти Россия расцветает, при ослаблении самодержавия впадает в смуту и распад. Во всех ключевых, спорных эпизодах, когда он описывает социальные конфликты, бунты, восстания, династические кризисы, он неизменно оказывается на стороне законной самодержавной верховной власти. Любые попытки ограничения монархии воспринимаются им резко отрицательно: как угроза целостности России и ее правильному историческому развитию.
– Николай Михайлович жил во времена правления Александра I. Как он относился к его реформам?
– К реформам Александра I, особенно к их либеральному направлению, Карамзин относился, конечно, отрицательно. При этом сама личность императора была ему глубоко симпатична: он искренне уважал Александра Павловича, поддерживал его именно как монарха, но не разделял энтузиазма по поводу ряда преобразований, которые предлагало его окружение. Реформы начала правления Александра I во многом носили незавершенный, половинчатый характер. Очень много говорилось о возможной конституции, о создании законосовещательных, сословно-представительных органов власти, о постепенном освобождении русского крестьянства, об отмене крепостного права. Часть этих идей так и осталась на уровне проектов и записок. Отдельные элементы были реализованы не в собственно России, а на окраинах империи: в Царстве Польском, присоединенном после наполеоновских войн, появилась своя конституция и сейм, в Великом княжестве Финляндском, ставшим частью России в 1810 году, были признаны и сохранены местные законы и органы самоуправления, то есть предоставлена достаточно широкая автономия.
В самом начале правления Благословенного императора действовал знаменитый «негласный комитет» – узкий круг единомышленников Александра, обсуждавший планы реформ. Но уже к 1812 году этого круга де-факто не существовало, многие проекты были положены «под сукно», и об их реальном воплощении в жизнь говорить уже не приходилось. После Отечественной войны 1812 года сам Александр I становится гораздо более осторожным и консервативным монархом. Не столько из страха, сколько из убеждения, что в тогдашней европейской обстановке любые политические эксперименты нецелесообразны и опасны. Он все больше выступает как охранитель самодержавия и традиционного порядка и вместе с другими европейскими монархами заключает знаменитый Священный союз, призванный защитить Европу от новых революций, от распространения вольнодумства и бунтарских настроений, которые могли бы привести к очередным социальным потрясениям.
– Отец Илиодор, Вы сказали, что Карамзин выступал апологетом автократии. Можно ли сказать, что он идеализировал российскую монархию?
– В каком-то смысле – да, можно. Николай Михайлович, безусловно, идеализирует российскую монархию, но делает это не слепо. Он прекрасно видит и слабости русской государственности, и современные ему проблемы, которые требуют решения. При этом он убежден, что решать эти проблемы ни в коем случае нельзя радикальными средствами. Он сторонник эволюции, а не революции: постепенных, осторожных изменений, которые обязательно вписываются в существующую традицию государственной власти, а не ломают ее через колено. Карамзин не принимает идею конституции в западном смысле, не поддерживает создание надстроек над самодержавием в виде представительных органов власти, не признает допустимой их политическую автономию. Для него это разрушение самого принципа российской государственности. В его представлении вся полнота верховной власти должна оставаться в руках монарха, а любые реформы возможны лишь как проявление воли самодержца, а не как альтернатива его власти.
– Мы упомянули Сперанского. Он его критиковал. Насколько это было обоснованно?
– Вопрос, правда, непростой. Сказать, прав был только Карамзин или прав был только Сперанский, – значит сильно упростить реальную картину. Они стояли на разных основаниях и у каждого была своя программа, направленная на развитие России. Сперанский в 1809 году предлагает довольно смелую по меркам времени программу: он, можно сказать, пытается оформить самодержавие в правовые рамки, сделать его предсказуемым и опирающимся на закон, а не только на волю монарха.
Карамзин смотрит на это с другой точки зрения. Для него самодержавие – это не просто удобная форма управления, а исторический фундамент России. Он хорошо понимает, насколько неустойчиво российское общество после преобразований Петра, насколько сильны веяния Французской революции, кроме того, в Европе бушуют войны с Наполеоном, как раз вызванные этой революцией. И резкие институциональные реформы, да еще с элементами выборности и разделения властей, кажутся Карамзину прямым путем к новой смуте и возможному распаду империи. В этом смысле его страхи нельзя назвать вымышленными: он исходит из реального опыта России, где слишком резкие сломы часто приводили к катастрофам.
Если посмотреть шире, на весь XIX век, то мы видим еще одну закономерность в истории России: многие крупные реформы носят компромиссный, половинчатый характер. Власть постоянно балансирует между необходимостью изменений и страхом разрушить опоры государства. Освободили крестьян в 1861 году, но сделали их, по сути, формально свободными: сохранили выкупные платежи, временно обязанное состояние, крестьянскую общину с ее ограничениями. Создали земства, но только как органы местного хозяйственного самоуправления, с сословным представительством, без законодательных полномочий и под жестким контролем бюрократии, общегосударственного представительного органа так и не возникло. Те проблемы, о которых Сперанский говорил еще в начале века, – необходимость твердого правового порядка и хоть какой-то институциональной формы участия общества в управлении – никуда не исчезли. И окончательное их решение в такой ситуации было невозможным.
– Как Вам кажется, художественность в его историческом труде помогает восприятию истории или, наоборот, затрудняет это?
– Она помогла тем, кто читал «Историю государства Российского», впервые по-настоящему открыть для себя прошлое страны, увидеть историю как некую целостность. И, конечно, получить свое первое представление, впечатление об этой истории. Карамзин постоянно вносит в повествование собственное оценочное отношение к тому, о чем говорит. Одних правителей он явно идеализирует, героизирует: в очень панегирических тонах пишет о князе Владимире, о Ярославе Мудром, об Александре Невском. О других, таких как Иван IV Грозный или Борис Годунов, высказывается резко и неоднозначно, подчеркивая трагические и разрушительные стороны их правления для России.
Важно, что именно карамзиновское представление об этих исторических персоналиях чрезвычайно прочно закрепилось в самосознании русского человека. Даже если человек почти ничего не помнит из курса истории и никогда не открывал серьезных исследований, его представление об Иване IV Грозном или Борисе Годунове, как правило, будет именно таким, каким его сформировал в своей «Истории» Карамзин, в том числе и по той причине, что последующие крупные историки XIX века, тот же С. М. Соловьев, В. О. Ключевский и другие, в той или иной степени все равно исходили из его труда. Конечно, они спорили с ним, критиковали, исправляли неточности, дополняли историческую науку новооткрытыми фактами, но в целом сохраняли общий с Карамзиным нарратив и логику изложения.
Например, как воспринимает правление Ивана Грозного современный человек? Чаще всего именно по карамзиновской схеме: два неравных по продолжительности периода: первый – царь-реформатор, царь-завоеватель, действительно выдающийся правитель, который, можно сказать, готовился войти в историю как один из самых выдающихся монархов России. Затем, в начале 1560-х годов, происходит перелом, связанный и с тяжелой болезнью, и со смертью горячо любимой первой супруги, и с усугублением его и так расшатанного психического состояния. В каком-то смысле это перечеркивает многие ранее достигнутые им успехи. Царь вводит опричнину, начинает тяжелую Ливонскую войну, завершающуюся неудачей, внутри страны возникает глубокий раскол, разлом, который станет одной из важных причин будущего Смутного времени. Карамзин дает этим событиям свою эмоционально окрашенную оценку. И до сих пор в значительной степени мы живем внутри его взгляда на это время, несмотря на то, что, конечно, современная историческая наука уже давно во многом пересмотрела столь простой, черно-белый взгляд и на личность Ивана IV, и на его политику.
– Мы уже сказали, что Карамзин как литературный деятель привнес новшество в язык, новые слова. Можно ли сказать, что он повлиял как-то на дальнейших поэтов и писателей XIX века и заложил основы современного литературного языка?
– Можно сказать, и довольно уверенно. Причем важно, что Карамзин повлиял на XIX век сразу в двух качествах: и как историк, и как литератор, реформатор языка. С одной стороны, его «История государства Российского» стала для поэтов и прозаиков своего рода большим сюжетом, готовым миром образов. Ее читали не только как научный труд, но и как увлекательную книгу, оттуда брали темы, характеры, целые сцены. Самый очевидный пример – трагедия А. С. Пушкина «Борис Годунов». Пушкин прямо говорит, что следовал Карамзину в ясном развитии событий и советовал читателю перед его пьесой «перелистать последний том Карамзина». При этом он мягко полемизирует с Карамзиным: опирается на его трактовку Смуты, но показывает Бориса не только как узурпатора, жаждущего власти, но и как трагическую личность, которую мучает совесть. Это как раз тот случай, когда Карамзин повлиял на автора и как историк, и как литератор.
В том же русле можно вспомнить влияние Карамзина на Н. В. Гоголя. «Тарас Бульба» возникает уже после того, как «История государства Российского» задала общий для образованного читателя взгляд на русско-польские отношения, на место казачества в истории. Гоголь использует и иной материал – казацкие и польские хроники, народные предания, опыт европейского исторического романа, но его повесть все равно читается на фоне той исторической картины, которую закрепил Карамзин.
Кроме того, он сознательно приближал письменный русский к живой речи образованного общества, уходил от тяжеловесного церковнославянского стиля, вводил эмоционально окрашенную лексику и новые абстрактные понятия. Исследователи прямо говорят, что его проза и «История государства Российского» внесли огромный вклад в формирование современного литературного языка: Карамзин стремился сделать его более ясным, гибким, способным передавать психологические нюансы и сложные культурные смыслы.
– Как Вы считаете, успех какого-то литературного произведения кроется в подкованности автора в истории?
– Не совсем. Я бы сказал, что основа успеха – все-таки литературный талант: умение создать образ живых людей на страницах, погрузить читателя в мир произведения, заставить его сопереживать. Без этого никакая «подкованность»: ни историческая, ни философская – не спасет текст. Но, конечно, историческая культура автора очень многое дает. Она расширяет его взгляд, дает ощущение времени, понимание причин и последствий тех или иных событий, контекст. На примере Николая Михайловича это хорошо видно, его «История государства Российского» стала не просто научным трудом, но и хранилищем сюжетов и характеров для писателей XIX века.
– Говоря о Карамзине, невозможно не затронуть его произведение «Бедная Лиза»...
– «Бедная Лиза» – как раз очень яркий пример того, как Н. М. Карамзин воспринял идеи французского и английского сентиментализма и перенес их на русскую почву. Если совсем кратко напомнить сюжет: молодая крестьянская девушка Лиза и юный, увлекающийся, легкомысленный дворянин Эраст встречаются у стен Московского Симонова монастыря. В западной сентиментальной повести на их месте скорее всего были бы стены аббатства, герои с изящными европейскими именами – условные Жюли и Сен-Пре. Карамзин сознательно заменяет этот мир на русский: это московские окрестности, русский монастырь, простая крестьянская девушка, дворянин по имени Эраст, «Лизин пруд», колокольный звон... То есть он стилизует европейский сентиментализм под русский пейзаж, под русскую картинку, делает эту историю близкой отечественному читателю. Дальше разворачивается классическая сентиментальная коллизия. Лиза искренне и беззаветно любит Эраста, верит его клятвам. Эраст тоже увлекается, клянется ей в верности, но в решающий момент выбирает не чувство, а свое положение: женится на богатой вдове, чтобы поправить расстроенные из-за собственной легкомысленности дела. Лиза остается ни с чем, не выдерживает удара и бросается в пруд. Эраст, уже несчастливый в браке, всю жизнь мучается памятью о сделанном выборе, о несостоявшейся любви, которую он променял на комфорт. В этом смысле «Бедная Лиза» очень точно выражает главное для сентиментализма: на первом месте – человек как личность, как чувствующее, ранимое существо, а не просто «действующее лицо» сюжета.
– Как Вам кажется, почему «Бедная Лиза» стала одним из важных произведений в русской литературе?
– Наверное, именно по той причине, что «Бедную Лизу» можно считать одним из первых действительно значительных произведений новой русской прозы, написанной живым русским языком и ставящей на первое место внутренние переживания героя. И что особенно важно – этим героем становится женщина. Главный персонаж – девушка, крестьянка, и ее чувства показаны как тонкие, глубокие, достойные серьезного художественного внимания. Для русской литературы того времени это действительно новый мотив. В ту эпоху русская словесность еще во многом жила по канонам классицизма: единство времени, места, действия, жесткие рамки, обязательный нравоучительный вывод. У Карамзина этого уже нет. Действие «Бедной Лизы» растянуто во времени, меняются обстоятельства, нет этой театральной «закостенелости» формы. И главное – повесть не строится как нравоучительная схема. Да, читатель почти неизбежно осуждает Эраста и сострадает Лизе. Но автор не навязывает нам готовую мораль в духе «так нельзя, так можно». Он прежде всего добивается того, чтобы мы пережили вместе с героиней ее чувство, чтобы в душе родились сострадание и сочувствие. Это совсем другая установка по сравнению с классицизмом, где во главе угла стоит не столько сопереживание, сколько ясный моральный вывод.
– Кто для Вас Карамзин?
– Для меня, честно говоря, Карамзин – прежде всего историк. Я с ним и познакомился именно как с историком и до сих пор воспринимаю его главным образом в этом качестве. Когда я читаю лекции о становлении российской исторической науки, я говорю о Н. М. Карамзине именно как об историке, как об официальном историографе, как об авторе «Истории государства Российского», с которого, по сути, и начинается тот большой разговор о прошлом России, к которому мы привыкли. И когда я вспоминаю о Карамзине для себя, в голове тоже в первую очередь всплывает не «Бедная Лиза», а его исторические труды. Если быть откровенным, из художественных произведений я читал у него только «Бедную Лизу». И для меня он ближе именно как человек, который попытался разом объять всю историю России, дать ее историю как целостность и тем самым очень сильно повлиял на то, как мы вообще привыкли о ней думать. Хотя, конечно, при этом я прекрасно понимаю, что сделать это он смог именно потому, что он был прекрасно одаренным литератором, понимающим, как донести рассказ об истории своей страны читателю.
Беседовал диакон Сергий Архутич
Подать записку о здравии и об упокоении
ВКонтакте / YouTube / Телеграм