- Клавдия Ивановна, я развелась с вашим сыночком месяц назад, мне больше нет до него дела, - спокойно ответила Наташа.
- Это он из-за тебя стал пить и пьяным за рулём ездить, - прошипела женщина.
- Клавдия Ивановна, Боря сам виноват, что испортил свою жизнь! А пьяным за руль он садился ещё будучи в браке со мной, поэтому это вообще не новость!
На том конце трубки повисло молчание.
- Надеюсь, у вас всё? - уже с раздражением спросила Наталья.
- Нет, не всё! Боря сильно пострадал, чудом выжил, ему нужны деньги на лекарства!
- Клавдия Ивановна, а я-то тут при чём?
- Наташа, Боря твой бывший муж, ты просто обязана ему помочь! - голосила бывшая свекровь.
- Вот именно, что бывший! - отрезала Наташа.
Клавдия Ивановна рыдала, угрожала, умоляла, но Наташа была непреклонна. Звонок оборвался на её категоричном «Нет». Она бросила телефон на диван, обхватила себя руками. Внутри всё дрожало – не от жалости, а от старой, въедливой ярости. Воспоминания о пьяном хрипе, обмане, страхе и унижениях накрыли с головой. Она заставила себя дышать ровно. «Он сам всё испортил. Это его выбор. Его последствия».
Через час ей позвонила подруга, их общая знакомая.
- Наташ, ты в курсе про Борю?
- В курсе. Звонила его мама.
- Он... он в очень плохом состоянии. Врачи говорят, шансы 50/50, но даже если выкарабкается, нужна долгая реабилитация. Денег у Клавдии Ивановны, конечно, нет.
- У меня тоже нет, - холодно парировала Наташа, хотя на счету лежала небольшая, но тщательно отложенная на новую жизнь сумма.
- Просто... подумай, - тихо сказала подруга. - Я всё понимаю. Но он может умереть.
Наташа не спала всю ночь. Она думала о том Боре, за которого вышла замуж – весёлом, добром, с искрящимися глазами. Она ненавидела того, в кого он превратился. А теперь этот человек, сломанный и беспомощный, лежал в больнице. Чувство долга, как ржавый гвоздь, царапало изнутри. Утром, с тёмными кругами под глазами, она поехала в больницу. Не из жалости к нему, а чтобы раз и навсегда поставить точку. Чтобы сказать это ему в лицо и освободиться.
В палате интенсивной терапии пахло лекарствами и стерильной чистотой. Борис был почти не узнаваем – лицо в синяках, забинтованная голова, тело, испещрённое трубками и проводами. Он был без сознания. Клавдия Ивановна, осунувшаяся за несколько дней, сидела рядом. Увидев Наташу, она не закричала, только в её глазах вспыхнула слабая надежда.
- Я принесла денег, - глухо сказала Наташа, не глядя на свекровь. - Но это всё. В последний раз.
Она положила конверт на тумбочку. В этот момент Боря застонал. Его веки дрогнули. Он медленно открыл глаза. Взгляд был мутным, блуждающим, но на несколько секунд он остановился на Наташе. И в этих глазах, помимо боли и непонимания, она увидела что-то знакомое – тот самый отблеск прежнего Бори. И что-то ещё. Стыд. Мольбу.
Его губы беззвучно шевельнулись. Наташа, против воли, сделала шаг вперёд, наклонилась.
Шёпот был еле слышен, хриплый, как скрип ржавой двери:
- Прости...
И это одно слово, вырванное из самой глубины, сломало всё её тщательно выстроенное равновесие. Вся обида, вся злость, которую она копила годами, вдруг оказалась беспомощной перед этим хриплым шёпотом умирающего человека. В горле встал ком. Она выпрямилась, отвернулась, не в силах смотреть в эти глаза.
- Я... Я завтра приду, - сдавленно выдохнула она, больше не в силах терпеть эту атмосферу.
Она почти выбежала из палаты, из больницы. На улице шёл мелкий, колючий дождь. Наташа села в машину, опустила голову на руль. Внутри бушевало противоречие: холодный голос твердил, что это манипуляция, что ничего не изменилось, а сердце, предательское сердце, сжималось от невыносимой, запоздалой боли. Она слишком долго носила в себе броню из гнева, и теперь, когда в ней появилась трещина, всё хлынуло наружу.
Она поехала не домой. Куда-то по мокрым улицам, не замечая светофоров, смахивая с щёк предательские слёзы. «Прости». Это слово жгло насквозь. Что оно значило? Он просил прощения за аварию? За всю их разрушенную жизнь? Это был последний крик души или просто бред?
Она остановилась у банкомата и сняла остатки своих денег, чтобы утром отдать их бывшей свекрови. Наташа не помнила, как оказалась на пустынной набережной. Дождь усиливался, река под ногами была чёрной и неспокойной. Она вышла из машины, подошла к ограждению. Ветер рвал её одежду, смешивая дождь со слезами. В голове пульсировало: «Прости». И тут её осенило. Она ждала этого слова годами. Ждала, когда он трезвым посмотрит ей в глаза и попросит прощения. И вот оно прозвучало – слишком поздно, на пороге смерти. И от этого было не освобождение, а безысходная, всепоглощающая тоска. Она получила то, чего хотела, и поняла, что это ничего не исправляет. Прошлое не изменить. Его не вернуть. Его, может, и не станет завтра.
Мысли путались. А что, если это был знак? Что, если эта встреча, это слово – последний шанс? Не для него, а для неё самой? Чтобы сбросить этот непосильный груз? Она осталась с ним один на один в этом холодном, враждебном мире дождя и ветра. Под давлением тяжёлых мыслей Наташа перелезла через ограждение.
На следующий день утром в больницу позвонила встревоженная подруга Наташи, которая не могла до неё дозвониться. Клавдии Ивановне в палату принесли конверт. В нём были все деньги Наташи, каждая купюра. И короткая записка, написанная неразборчивым, срывающимся почерком, будто автор писал её в движении, на ветру: «Это уже не важно. Прощайте».
Борис умер той же ночью, не приходя в сознание. Он так и не узнал, что его последнее слово, вырвавшееся из тьмы, утянуло за собой в чёрную, ледяную воду ту, которая, как оказалось, всю жизнь, несмотря ни на что, его любила. И не смогла пережить того, что наконец его услышала. Тело Наташи нашли только через три дня, когда вода выбросила его на илистый берег в нескольких километрах от города.