В колхозе «40 лет без урожая»,
В родном селе «Крутые валуны»
Жила-была девчонка молодая,
С большим приветом в обе стороны.
Её все звали Дуня Кулакова,
А ей хотелось зваться Изабель,
Она мечтала петь как Пугачёва,
Ну, на худой конец как Катя Лель.
Её случайно в детстве, в час вечерний,
Головкой долбанули об крыльцо,
С тех пор она работала на ферме,
И помогала матери с отцом.
Она всему на свете удивлялась,
И делала глазами широко,
Гуляла по селу и улыбалась,
И все считали Дуню – еб…ко (не в себе)
По выходным играла на гармошке,
Варила кашу в глиняном горшке,
Носила сарафаны и сапожки,
Ещё резной кокошник на башке.
Кокошник был, конечно, очень старый,
С ним было её видно за версту,
Ходила в нём в сельпо и на базары,
И пару раз в нём ездила в Москву.
Её боялся грозный председатель,
А зоотехник прятался в пруду,
Отец Онуфрий, местный настоятель,
Когда встречал, крестился на ходу.
Но время шло, гормоны разыгрались,
Настала замуж выходить пора,
Все женихи в округе разбежались,
И даже куры с ихнего двора.
Но вдруг в селе залаяли собаки
Сквозь шум и дым раздался громкий свист,
В село приехал Вовка Кулебякин,
На посевную лучший тракторист.
На нём была холщовая рубаха,
И телогрейка прямо до колен,
Он тоже был немного с прибабахом,
Короче, ни фига, ни жентельмен
И вот однажды вечером на танцах,
Надев костюм и нижнее бельё,
Под песни популярных иностранцев,
Среди толпы увидел он её.
Она стояла скромно в уголочке,
И широко таращила глаза,
У Вовке засвербило в пятой точке,
И потекла любовная слеза.
Наутро выпив рюмочку спиртного,
Собрав в букет ромашки–васильки,
Он постучался к Дуне Кулаковой,
Чтоб объясниться ей в своей любви.
Поддавшийся любовному соблазну,
И прожевав дежурный бутерброд,
Она ему ответила: Согласна!
И в их судьбе случился поворот.
Поставив в сельсовете закорючки,
Их обозвали мужем и женой,
С тех пор, объединивши две получки,
Живут одной колхозною семьёй.
Пускай, любви покорно всё на свете,
И это чувство ранит глубоко,
Но как писал Шекспир в своём сонете:
- Мы все в любви немножко еб… ко (не в себе)
