Район называли «Ямой» не ради метафоры. Географическая низина, куда стекались сточные воды с химкомбината и жизни тех, кто решил досрочно уйти на тот свет. Небо здесь всегда цвета гематомы — сизо-желтое.
Мы пришли к железнодорожному мосту, когда сумерки начали сгущаться, как чернила, капающие в стакан с водой. Этот мост — гордость и проклятие для всех, кто живет в радиусе километра. По документам его «релоцировали», перенесли ветку, чтобы пустить составы в обход старых бараков. По факту — просто кинули бетонную кишку поверх жилых домов, наплевав на нормы вибрации и шума.
Моим проводником был Витёк — местный сталкер-алкоголик с лицом, похожим на переспелую, побитую сливу. От него несло перегаром и старой, нестираной одеждой.
— Здесь они прыгнули, — Витёк сплюнул густую слюну на щебень. — Семья должников. Муж, жена и дочка. Коллекторы их прессовали так, что те даже в туалет ходили по расписанию. Выхода не нашли. Поэтому сиганули под товарняк. Фарш, что от них остался — собирали в ведра. Говорят, машинист потом неделю руки отмывал, всё ему казалось, что они их жиром измазаны.
Витёк говорил об этом обыденно, как о цене на гречку. Для «Ямы» это была норма.
***
Мы полезли под мост. Там, внизу, среди опор, воняло сыростью, мочой и жженым металлом. Ощущение было такое, будто мы залезли в пасть огромному смертельно больному кашалоту.
Витёк достал какую-то китайскую пищалку — детектор ЭМП.
— Тут фон скачет, — буркнул он. — Но не от проводов. Провода высоко.
Я смотрел на бетонные опоры. Серые, массивные столбы, уходящие в болотистую почву. По легенде, которую мне рассказал Витёк (и которую он выдавал за местный фольклор), при строительстве моста сваи постоянно уходили в грунт. Трясина не держала. И тогда прораб, старый зэк, решил вопрос по «ритуальному методу», который откуда-то взялся в его больной башке.
— Двенадцать детей, — прохрипел Витёк, закуривая. Дым смешался с паром изо рта. — Беспризорники, детдомовские. Никто их не искал. Их залили в фундамент. В «быки» моста. Прораб сказал — они как клей. Века стоять будет.
Я хотел усмехнуться на этот бред. Скепсис городского жителя, что с меня взять. Но тут у меня заложило уши. Резко, больно, будто кто-то вогнал спицы в перепонки.
Звук был низким. Не гул от поезда. Это был хруст. Как если бы ломали сухие кости, только очень толстые.
— Слышишь? — глаза Витька, мутные и желтые, вдруг расширились. Но в них был не страх, а какое-то животное понимание неизбежного.
— Ветер, — соврал я. Мой желудок сжался в тугой узел. К горлу подкатила кислая желчь.
В темноте под сводом моста что-то шевельнулось.
Я посветил фонарем. Луч выхватил кусок бетона, покрытый ржавыми потеками.
Нет. Это была не ржавчина.
Из монолитной опоры, прямо из твердого, шершавого камня, выдавливалось лицо.
Оно выглядело так, словно человека заживо закатали в бетон, и теперь он пытался прорвать пленку, но сам стал частью камня.
Рот был широко открыт — нижняя челюсть свисала. Вместо глаз гладкие, серые впадины.
— Мама!... — в воздухе раздался сдавленный детский крик.
Витёк заскулил. Я обернулся и увидел, как его ноги подкосились. Он упал на колени, обхватив голову. Из его носа толчками шла густая чёрная кровь.
— Они здесь, — просипел он. — Я вижу их головы и... шеи... наверху
Я поднял луч выше.
И тут меня вырвало. Спазм скрутил живот так, что я чуть не потерял сознание.
Сверху, с перекрытий моста, свисали шеи. Длинные, белые, похожие на гигантских опарышей. Они тянулись вниз извиваясь как змеи. На концах этих мясных шлангов болтались детские головы. Но лица их были перевернуты. Рты на лбу, глаза на подбородке.
Одно из существ резко дернулось. Голова на длинной шее метнулась к Витьку.
Не было ни укуса, ни крика.
Голова просто вошла в плечо Витька. Мягко, как в воду. Я услышал влажный чавкающий звук, с каким мясорубка перемалывает хрящи. Витёк дернулся, и его тело начало втягиваться в бетонную опору рядом.
Его одежда рвалась, кожа лопалась, обнажая розовое мясо, но крови почти не было. Бетон впитывал её. Я видел, как его рука, сильно выгнутая назад, погружается в твердый камень, словно в густую серую грязь.
— Бл***! — мой крик застрял в горле, превратившись в сип.
Я попятился. Ноги не слушались, будто сухожилия подрезали. Я чувствовал, как мочевой пузырь не выдержал, и по бедрам потекло горячее, постыдное тепло.
Я не помню, как выбрался оттуда.
Помню только хруст. Бесконечный хруст костей, перекрывающий шум проходящего наверху товарняка. И запах! Запах сырого бетона, смешанного с содержимым кишечника.
Витёк пропал. Менты ради такого пассажира даже дело заводить не стали. Написали в рапорте: «Ушел в очередной запой, замерз где-то, весной "всплывёт"».
В «Яме» люди пропадают чаще, чем надежды на светлое завтра.
0 постов • 0 подписчиков
Подписаться Добавить пост