Бойни и битвы: что исчезнет раньше — война или убийство животных?

Введение

В истории человечества сплелись две формы насилия: войны между людьми и убийство животных ради пропитания. Обе эти практики столь же древни, сколь и сама цивилизация. Но способны ли мы, продвигаясь по пути морали и прогресса, однажды отказаться от них? Что вероятнее исчезнет раньше — убийство себе подобных на полях брани или лишение жизни животных на бойнях во имя еды? Этот вопрос заставляет задуматься о природе насилия и о том, как эволюционируют наши ценности.

Лев Толстой, рассуждая о нравственности, писал, что отказ от убийства животных есть первый шаг к отказу от всякого насилия. Он верил: «Если человек искренне стремится к праведной жизни, его первым актом воздержания будет отказ от причинения вреда животным» – то есть отказ от мясной пищи и участия в убийстве братьев наших меньших. Толстой даже утверждал, что вкушая мясо, люди притупляют в себе сострадание: в очерке «Первая ступень» он приходит к выводу, что само убийство и поедание животных притупляет человеческую чувствительность к состраданию и жалости к другим. В его знаменитой фразе звучит предупреждение: «Пока существуют бойни, будут и поля брани».

Цель данного исследования – философски и научно осмыслить, какая форма насилия может уйти в прошлое раньше: война или убийство животных. Мы рассмотрим историческую устойчивость обоих явлений, проанализируем современные тенденции (от движения за права животных и веганства до пацифизма и демилитаризации), изучим этические, психологические, социологические и зоологические аргументы. Наша задача – без догматизма, взвешенно и всесторонне поразмышлять, почему отказ от одной формы насилия может предшествовать отказу от другой, и какие культурные и духовные изменения необходимы, чтобы человечество сделало первые шаги к настоящему ненасилию.

Историческая устойчивость насилия: от древних войн до мясоедения

История человечества во многом писалась кровью – как на полях сражений, так и на бойнях. Война и убийство животных сопровождали нас с незапамятных времён, становясь привычной частью быта и мировоззрения. Чтобы понять перспективы отказа от них, нужно увидеть, насколько глубоко они укоренены в прошлом.

Война в истории человечества

Войны известны с доисторических времён – археологи находят свидетельства вооружённых стычек ещё у первобытных племён. С возникновением первых государств войны стали масштабнее: древние империи вели завоевания, воспевая военную доблесть. В «Илиаде» Гомера героизм в бою – добродетель, а война воспринимается почти как неизбежное состояние мира. На протяжении тысячелетий война была социально приемлемым средством решать споры между правителями и народами.

Тем не менее, устойчивость войны не означает её непреложности. Масштабы и характер военных конфликтов менялись. Если в древности войны были локальными и велись примитивным оружием, то с развитием технологий росла и разрушительность. XX век стал апогеем военного насилия: две мировые войны унесли десятки миллионов жизней, потрясши человечество до глубины души. В одной только Второй мировой погибло более 21 миллиона солдат, не считая мирных жителей. Всего же с 1800 года в боях погибло свыше 37 миллионов человек – эта цифра не учитывает гражданских жертв, голода и болезней, следующих за войнами.

Однако после середины XX века появился луч надежды. Учреждение ООН в 1945 году провозгласило целью избавить грядущие поколения от «бедствия войны». Действительно, по сравнению с первой половиной XX века количество жертв войн во второй половине значительно снизилось. После ужаса мировых войн крупные державы избегали прямых столкновений – во многом из-за страха перед ядерным оружием, способным уничтожить цивилизацию. В историографии появилось понятие «долгого мира» после 1945 года: более 70 лет не было войны между великими державами, что беспрецедентно для предыдущих эпох. Статистика подтверждает: в последние десятилетия ежегодно в конфликтах гибло людей меньше, чем в первую половину XX века.

Тем не менее война остаётся реальностью. После краткого спада в 90-е годы число локальных конфликтов вновь возросло. XXI век начался войнами на Ближнем Востоке, а в 2020-е вооружённые конфликты вспыхнули даже там, где долго царил мир (например, война на Украине). Гибридные войны, терроризм, гражданские конфликты – насилие приняло новые формы. Современный мир тратит колоссальные средства на армию: мировые военные расходы в 2020-х годах достигли рекордных уровней. Хотя война стала реже причиной смерти, чем болезни или преступность (в 2019 году на войны пришлось лишь 1 из 700 случаев смерти), она по-прежнему угрожает безопасной жизни миллионов.

Итак, исторически войны проявили поразительную живучесть. Даже осознавая ужасы войны, человечество раз за разом впадало в конфликт. Война встроена в структуру государств (армии, оружие, военные традиции) и часто оправдывалась идеологией – от защиты веры в Крестовых походах до борьбы за «жизненное пространство» в тоталитарных режимах. Однако одновременно в истории всегда были и голоса против войны: от религиозных проповедей мира до философов-гуманистов. Например, ранние христиане нередко отказывались служить в легионах, квакеры в Новой Англии провозглашали пацифизм, Лев Толстой в трактате «Царство Божие внутри вас» призывал к непротивлению злу. Эти миролюбивые традиции остаются в тени грома пушек, но именно они питают надежду, что войны – не вечный спутник человека, а устранимое зло.

Мясоедение и убийство животных: от охоты до индустрии

Не менее древним, а возможно и более ранним, является убийство животных ради пропитания. Наши далекие предки были собирателями и охотниками. Охота на диких зверей – одна из первых форм насилия человека над природой. С развитием сельского хозяйства (~10 тысяч лет назад) люди одомашнили животных и стали разводить их для пищи. Скот забивали ради мяса, шкур, костей – это стало обыденной экономической практикой. Во многих культурах убийство животного сопровождалось ритуалом (жертвоприношения богам, благодарность духам природы), что указывало: люди осознавали значимость отнятия жизни, но считали это необходимым злом ради выживания.

Историческая устойчивость мясоедения поражает: практически все известные цивилизации потребляли животные продукты. Лишь отдельные группы воздерживались от этого по этическим или религиозным причинам. Так, в Древней Индии возникли первые движения за ненасилие к животным – джайнизм и буддизм учили ахимсе (непричинению вреда живым существам), что привело многих последователей к вегетарианству. Император Ашока (III век до н.э.), приняв буддизм, запретил жертвоприношения животных. В античности философ Пифагор призывал не вкушать мяса, связывая это с чистотой души. Однако эти примеры были редким исключением. В широких массах убийство скота ради пищи воспринималось как естественный порядок вещей.

На протяжении веков отношение к животным обычно было утилитарным. Животных рассматривали как ресурс, дарованный человеку. В иудео-христианской традиции книга Бытия предоставляет людям власть над «птицами небесными и зверями земными». Правда, изначально Адам и Ева питались плодами, и лишь после Потопа, согласно Библии, людям было дозволено есть плоть животных. В некоторых религиях были ограничения (например, индуизм избегал говядины из почтения к корове, ислам и иудаизм запрещали свинину), но полный отказ от мясной пищи оставался уделом аскетов и избранных.

С приходом Нового времени и научно-технического прогресса масштабы эксплуатации животных возросли многократно. XIX–XX века принесли индустриализацию сельского хозяйства. Появились фабрики-фермы, конвейерные бойни. Например, в США уже к началу XX века скотобойни Чикаго работали как отлаженные механизмы уничтожения – это описывал писатель Аптон Синклер в романе «Джунгли». Человек научился разводить миллиарды животных для убоя, поставив это на поток. В результате в XXI веке ежегодно убиваются десятки миллиардов сельскохозяйственных животных (не считая рыб) для удовлетворения спроса на мясо. Практически каждую секунду где-то на планете происходит лишение жизни животного ради еды.

Однако, подобно тому как в истории войн были противники насилия, история мясоедения тоже знает проблески сострадания. С начала новейшего времени стали возникать организованные движения против убийства животных. В XIX веке в Англии и США появились первые вегетарианские общества, а такие мыслители, как Перси Шелли или Лев Толстой, писали о безнравственности мясоедения. Толстого, например, глубоко поразила сцена убийства коровы на бойне – он считал, что «убийство живых существ так противно природе человека, что немногие могли бы есть мясо, если бы им самим пришлось убивать животных»[1]. Эта мысль остаётся актуальной: многие люди, далекие от сельского хозяйства, с трудом переносят вид крови и страданий животных, но спокойно потребляют мясо, оставаясь «на расстоянии» от акта убийства.

Таким образом, исторически убийство животных ради пропитания казалось столь же необходимым и неизбежным, как и войны. Оба явления укоренены в базовых инстинктах (агрессия и добывание пищи) и подкреплены тысячелетними традициями. Войны питались страхом и жаждой власти, мясоедение – потребностью в питательных веществах и вкусовыми пристрастиями. И все же в ходе истории зрели моральные сомнения: философы и святые указывали, что эти кровавые обычаи несовместимы с высшими идеалами человечности. Теперь, когда мир вступил в эпоху научных знаний и глобальной осведомлённости, эти сомнения усилились. Возникает вопрос: не подходит ли эпоха, когда либо войны, либо мясоедение (или оба сразу) станут пережитком прошлого?

Современные тенденции: от милитаризма к пацифизму, от мясоедения к веганству

В XX и XXI веках человечество впервые осознанно пытается избавиться от насилия. Появились мощные движения, ставящие под сомнение необходимость как войн, так и убийства животных. Рассмотрим современные тенденции в обеих сферах.

Мир без войны: пацифизм и демилитаризация

После катастрофы Второй мировой войны идея мирного разрешения конфликтов получила значительную поддержку. Учреждение ООН заложило основы международного права, призванного предотвращать войны: агрессивная война была объявлена преступлением, государства заключили устав, обязывающий искать решение споров миром. В 1949 году небольшая страна Коста-Рика и вовсе совершила беспрецедентный шаг – отменила свою армию, закрепив это в конституции. Этот пример демилитаризации вдохновил мыслителей: если одна нация может жить без военных сил, то, может, и другие способны последовать?

В второй половине XX века распространились пацифистские настроения. Волна антивоенных движений прокатилась по миру в 1960–70-е годы: миллионы людей протестовали против войны во Вьетнаме, маршировали под лозунгами мира. Фигуры вроде Махатмы Ганди и Мартина Лютера Кинга доказали, что ненасильственное сопротивление способно приносить политические плоды. Ганди, вдохновлённый в том числе идеями Толстого, сумел без вооружённой борьбы ускорить освобождение Индии от колониализма, проповедуя ахимсу (непричинение вреда) ко всем живым существам. В США Кинг, восхищаясь и Ганди, и христианскими идеалами любви, возглавил движение за гражданские права, принципиально отвергая насилие. Эти примеры показали миру силу пацифизма на практике.

На глобальном уровне стали заключаться договоры, ограничивающие гонку вооружений: от соглашений об ограничении ядерных испытаний и сокращении стратегических вооружений до запрета химического и биологического оружия. Понятие «коллективной безопасности» приобрело вес – блоки и союзы декларировали, что нападение на одного будет считаться нападением на всех, тем самым отпугивая агрессоров. В 1980–90-е годы, с окончанием холодной войны, казалось, что мир движется к разоружению: ядерный арсенал США и СССР был частично утилизирован, были выведены войска из ряда регионов, ООН активизировала миротворческие операции.

Однако оптимизм 90-х сменился новыми вызовами. Теракты 11 сентября 2001 года привели к «войне с террором» и новым вооружённым интервенциям. Столкновения локального характера – от Ближнего Востока до Африки – продолжаются. Тем не менее, принципиальное отличие современной эпохи в том, что война больше не воспринимается как нечто героическое и благородное большинством людей. В массовой культуре и СМИ война предстаёт трагедией, а не триумфом. Даже солдаты нередко говорят о психических травмах (ПТСР), которые они получают, – общество признаёт человеческую цену насилия. Это важно: сдвиг общественного мнения против военной романтики является предпосылкой для отказа от войны в будущем.

Кроме того, существуют организации и инициативы, целенаправленно работающие над предотвращением войн. Например, институты вроде Глобального индекса мира ежегодно оценивают уровень миролюбия стран, побуждая правительства улучшать показатели. Дипломатия стала более цениться: международные санкции, переговоры, экономическое сотрудничество рассматриваются как инструменты, предпочитаемые прямому военному столкновению. Концепция «гуманитарной интервенции» или миссий ООН, хотя и спорная, предполагает коллективные усилия по прекращению геноцида и насилия без корыстных завоевательных целей. Всё это – шаги, пусть робкие, к миру без войн.

Однако препятствий на пути к полному отказу от войн много. Далеко не все конфликты разрешимы переговорами – иногда стороны не могут поделить жизненно важные ресурсы или имеют непримиримые идеологии. Национализм и жажда власти продолжают толкать лидеров к агрессии. Силы, зарабатывающие на войне (военно-промышленные комплексы), обладают влиянием на политику и нередко подогревают милитаристские настроения. Наконец, человеческая природа не однозначно мирна: наряду с эмпатией, в нас живут агрессивные импульсы, страхи, склонность к иерархии «свой – чужой».

Несмотря на это, можно предположить следующий сценарий окончания войн: если человечество осознает, что в эпоху ядерного оружия глобальная война равносильна самоуничтожению, великие державы могут навсегда отказаться от прямых боевых столкновений. Постепенное развитие наднациональных структур (возможно, усиление ролей ООН или появление новых механизмов глобального управления) могло бы минимизировать войны между странами. Уже сейчас заметна тенденция: межгосударственные войны стали редкостью, большинство конфликтов – внутригосударственные (гражданские войны, восстания) или асимметричные. Некоторые ученые (например, Стивен Пинкер в работе «Лучшие ангелы нашей природы») утверждают, что общее количество насильственных смертей во всём мире исторически уменьшается. Хотя с такими выводами спорят, сама постановка вопроса важна: возможно, война постепенно теряет свою «привлекательность» как инструмент политики, становясь слишком дорогостоящей и непопулярной.

Итак, в современном мире мы видим одновременно и шаги к пацифизму (осуждение агрессии, сотрудничество, память о жертвах) и новые витки конфронтации. Человечество балансирует между уроками прошлого и искушениями настоящего. Будет ли война полностью упразднена? Пока это кажется утопией. Но, как минимум, идея «мира без войн» перестала быть наивной мечтой – она вписана в устав ООН и поддерживается глобальным общественным мнением, пусть и нарушается на практике. Вопрос – хватит ли у нас мудрости реализовать эту идею.

От мяса к состраданию: веганство, права животных и альтернативы бойне

Параллельно с пацифистскими тенденциями развернулась революция в отношении к животным. То, что еще сто лет назад казалось немыслимым – массовый отказ от потребления мяса и защита прав животных – сегодня постепенно входит в культурный мейнстрим.

В середине XX века возникло современное движение за права животных. В 1944 году в Англии была основана Веганская ассоциация, провозгласившая отказ не только от мяса, но и от любых продуктов эксплуатации животных (молока, яиц, кожи и пр.). Понятие «веганство» включило этический, экологический и медицинский аспекты. Философы вроде Питера Сингера (автор книги «Освобождение животных», 1975) поставили под сомнение моральное превосходство человека над другими существами и осудили «видовую дискриминацию» (speciesism) – убеждение, что страдания животных можно игнорировать просто потому, что они не люди.

С 1970–80-х годов идея вегетарианства/веганства приобретала популярность на Западе. В 1990-е мы увидели всплеск интереса к здоровому образу жизни, к экологическим проблемам животноводства. В XXI веке это вылилось в настоящую тенденцию: число людей, сознательно отказывающихся от мяса, неуклонно растёт по всему миру. Согласно опросам, полностью веганскую диету сейчас соблюдают около 1–2% населения развитых стран, а в некоторых странах даже больше. В Индии и Мексике, например, доля веганов оценивается до 9% (в Индии это связано с религиозно-культурными традициями, в Мексике – сравнительно новое явление). В Европе и США доля вегетарианцев/веганов пока невелика (несколько процентов), но важно другое: в обществе формируется понимание проблемы и симпатия к идеям гуманного отношения к животным. Опросы показывают, что значительная часть молодежи готова сократить потребление мяса по этическим или экологическим причинам. Например, в Великобритании почти половина опрошенных (46%) в 2022 г. заявили, рассматривают возможность уменьшить животные продукты в рационе.

Конкретные маркеры тенденции впечатляют. Ещё десять лет назад слово «веган» было экзотикой, а сегодня почти в каждом супермаркете есть отделы с растительными продуктами. Растёт ассортимент заменителей мяса – от соевого «мяса» до высокотехнологичных продуктов, имитирующих вкус и текстуру говядины или курицы. Рынок растительных альтернатив за последние годы значительно расширился (в 2021 г. глобальные продажи растительного «мяса» превысили 6 млрд долларов). Миллионы людей участвуют в акциях типа «Veganuary» – пробуют прожить без продуктов животного происхождения хотя бы месяц. Так, в январе 2025 года по всему миру около 25,8 млн человек попробовали соблюдать веганский образ жизни в рамках этой инициативы – фантастическая цифра, свидетельствующая о масштабах интереса.

Параллельно крепнет движение за права животных на уровне законодательства. Многие страны ужесточили наказания за жестокое обращение с животными. Если раньше закон защищал главным образом домашних питомцев, то теперь постепенно признаётся чувствительность и сельскохозяйственных животных. Например, в Евросоюзе декларировано, что животные – это существа, наделённые чувствами, а не просто вещи. В отдельных странах вводятся запреты на самые жестокие практики промышленного животноводства: тесные клетки для кур-несушек, содержание свиноматок в станках и т.д. Хотя эти реформы идут медленно, они указывают направление: уменьшение страданий животных и признание их интересов. В Канаде провинция Квебек в 2015 году приняла закон, согласно которому «животные не являются вещами, а являются одушевлёнными существами, обладающими чувствительностью». В ряде стран (Новая Зеландия, некоторые штаты Австралии) законодательство признаёт высокий уровень чувствительности отдельных видов, например приматов, китообразных, и запрещает опыты над ними.

Развитие науки и технологий сулит ещё более радикальные перемены в будущем. Речь прежде всего о культивированном мясе (или «лабораторном мясе»), которое получают из клеток животных, не убивая самих животных. То, что было научной фантастикой, становится реальностью: в 2013 году учёные впервые продемонстрировали искусственно выращенный гамбургер. С тех пор десятки стартапов занялись созданием культивированной курятины, говядины, рыбы. К 2025 году эта отрасль шагнула вперёд: в Сингапуре, США и Австралии уже официально разрешено продажа культивированного мяса, и несколько компаний получили разрешения выпустить такие продукты на рынок (например, в США одобрено культивированное куриное мясо компаний UPSIDE Foods и GOOD Meat). Хотя пока объёмы производства мизерные и цена высока, прогресс очевиден. Эксперты прогнозируют, что за ближайшие десятилетия альтернативные белки (растительные и культивированные) могут серьезно потеснить традиционное мясо. Если удастся производить мясо без убоя – экономически выгодно и безопасно – этическое обоснование скотобоен рухнет. Зачем лишать жизни корову или свинью, если ту же котлету можно вырастить из клеток или заменить продуктом из горохового белка, практически неотличимым на вкус?

Тем не менее, несмотря на бурный рост интереса к веганству, подавляющее большинство людей на планете по-прежнему едят мясо. В некоторых развивающихся странах потребление мяса даже увеличивается по мере роста благосостояния (люди начинают позволять себе животный белок как признак достатка). Культурные традиции питания очень сильны: для многих семей мясные блюда – часть национальной кухни, праздников, идентичности. Существует и сопротивление: скептики утверждают, что человек «прирождённый хищник» и что отказ от мяса – искусственная мода, навязанная горожанами. Вокруг темы питания возникают споры, где этические, экологические аргументы смешиваются с экономическими интересами (мощное лобби сельхозиндустрии) и даже политикой. Например, обсуждение связи мяса с изменением климата вызывает поляризацию мнений – кто-то требует сократить животноводство ради сокращения выбросов парниковых газов, а кто-то негодует, считая это посягательством на свободу и традицию.

Важно отметить, что аргумент защиты животных постепенно перемещается из маргинальной плоскости в общественно значимую. Если в середине XX века вегетарианцев могли высмеивать как чудаков, то теперь присутствует уважительное отношение: веганские опции включают в меню ресторанов, веганские спортсмены доказывают, что могут достигать высоких результатов, не употребляя животной пищи. Средства массовой информации регулярно обсуждают этичное обращение с животными, показывают документальные фильмы о жестокости ферм.

Можно вообразить такой сценарий конца убийства животных ради еды: дальнейший прогресс заменителей (вкусные и дешевые альтернативы мясу), усиление морального давления (особенно со стороны новых поколений, более чувствительных к теме прав животных), экономические стимулы (налоги на углеродный след животноводства, господдержка растительных продуктов) – всё это приведёт к тому, что традиционное мясо станет нишевым или исчезнет вовсе. Возможно, через несколько десятилетий забой скота станет редкостью: останутся, скажем, небольшие хозяйства, производящие мясо для узкого круга любителей, как сейчас существует охота, но массово человечество перейдёт на гуманную пищу. Сначала сократится потребление мяса наиболее разумных и эмоционально развитых животных (например, китов, дельфинов уже сейчас почти нигде не едят, собаки и кошки стали друзьями человека, а не едой; вероятно, коровы и свиньи – следующие в очереди на «освобождение»), затем, возможно, и остальные.

Конечно, это оптимистичный взгляд. Скептики указывают: людям свойственно ценить непосредственные удовольствия (вкус пищи) выше, чем абстрактные моральные соображения. Кроме того, экономически мясная индустрия – гигант, дающий работу миллионам, и она будет сопротивляться, как некогда табачные компании сопротивлялись антитабачным мерам. Но тренд последних десятилетий всё же говорит о смене парадигмы: от отношения к животным как к бездушным ресурсам – к признанию их способными страдать существами, заслуживающими сострадания. А от сострадания один шаг до того, чтобы перестать убивать.

Подведём итог современной ситуации. С одной стороны, войны по-прежнему вспыхивают, но усилия по их ограничению и стигматизации сильны как никогда. С другой – мясоедение остаётся нормой, но веганство из субкультуры превращается в значимое социальное движение, а технологии открывают путь к избавлению от бойни. Мы стоим на распутье, где старые привычки впервые массово оспариваются этическими принципами. Достигло ли человечество переломного момента? И какой из кровавых обычаев падёт первым под напором этики и прогресса?

Далее обратимся к более глубоким аргументам – этическим, психологическим, социологическим и даже биологическим, – чтобы оценить, что легче искоренить: войну или убийство животных.

Этические аспекты ненасилия: аргументы морали и философии

Этика задаёт фундаментальный вопрос: почему насилие – плохо, и распространяется ли наше моральное чувство на всех живых существ или ограничено только людьми? В контексте нашего исследования важно понять, какие моральные аргументы приведены против войны и против убийства животных, и какой из этих аргументов сильнее укореняется в обществе.

Мораль войны: от «справедливой войны» к пацифизму

Война традиционно оправдывалась разными этическими теориями. Концепция «справедливой войны» (just war) восходит к античности и была развита Августином, Фомой Аквинским: мол, война допустима, если ведётся ради восстановления справедливости, защиты невинных и соблюдает определённые нормы (объявлена законной властью, применяется пропорционально, щадит мирное население и т.п.). Это была попытка примирить мораль с неизбежностью конфликтов. Даже в XX веке, несмотря на ужасы, многие соглашались: иногда война необходима – например, чтобы остановить агрессора (как во Второй мировой против нацистов) или предотвратить геноцид.

Однако параллельно существовала и радикально пацифистская позиция: война неизбежно связана с убийством, страданиями невинных, ложью и озлоблением – а потому не может быть морально оправдана. Толстой, следуя евангельскому «не противься злому», отрицал всякое насилие государства, включая войны. После Первой мировой войны, открывшей глаза на бессмысленную бойню траншей, пацифизм укрепился: возникли организации вроде Международной лиги мира, люди подписывали клятвы никогда не воевать (например, Пакт Бриана–Келлога 1928 г., где государства пытались «отказаться от войны как инструмента политики» – хотя он не сработал, сам факт его появления примечателен).

Этический прогресс в области войны выразился в том, что появились понятия «военные преступления», «преступление против мира». После 1945 г. международный трибунал в Нюрнберге заявил, что развязывание агрессивной войны – величайшее преступление. То есть война из нормального продолжения политики (по формуле Клаузевица) превратилась в стигматизированное явление. Это, конечно, на уровне деклараций – на деле войны не прекратились. Но моральная оценка изменилась: если раньше полководцев-вторженцев прославляли, то теперь агрессоров стараются представить как вынужденных защищаться или как «освободителей». Ни один лидер в современности открыто не скажет: «Я начинаю завоевательную войну ради славы и богатств» – это морально неприемлемо. Каждый агрессор маскируется под благородные цели (защита соотечественников, превентивный удар во имя безопасности и т.д.). Сам этот факт говорит о смене этической нормы: официально признано, что война – зло, допускающееся только в крайнем случае (оборона). Значит, на уровне принципов человечество как будто согласно, что идеальный моральный мир – это мир без войн.

В то же время в реальности действует «этика патриотизма»: солдату внушают, что убивать врагов – долг во имя Родины. Мораль внутри воюющих групп меняется – убийство врага рассматривается как доблесть. Для оправдания этого противоречия общественная мораль прибегает к дегуманизации противника: врага представляют не как таких же людей, а как носителей зла, даже как нечеловеческих существ (отсюда пропагандистские клише: «орды варваров», сравнение противников с животными или монстрами). Это помогает обойти обычный моральный запрет на убийство. Позже мы ещё обсудим психологию этого явления.

С точки зрения чистой этики, пацифистский аргумент прост: убийство – зло, а война состоит из убийств, поэтому война – зло. Кроме того, война неизбежно влечёт несправедливость: страдают непричастные (женщины, дети, мирные жители), разрушаются ценности, нарушаются права. Даже «хорошая цель» не оправдывает того, через что проходит общество в войне. Этот аргумент, казалось бы, трудно оспорить – и всё же ситуация с войной не столь чёрно-белая в восприятии людей, потому что существует понятие самообороны и защиты. Если нацию или семью атакуют, большинство считает морально допустимым применить насилие ради защиты жизни. Пацифисты радикально отвергают даже это, предлагая ненасильственные методы сопротивления (как Ганди, встречавший штыки мирными протестами). Но история знает примеры, когда ненасилие не спасало от геноцида или порабощения, – и эти непростые случаи заставляют общество допускать войну «как исключение».

В целом, однако, этический климат таков, что войну хотят видеть упразднённой. «Никогда больше!» – лозунг, родившийся после Второй мировой, отражает искреннее стремление сделать войну морально неприемлемым явлением, подобно тому, как стали неприемлемы работорговля или пытки. Об этом свидетельствуют и многочисленные мирные договоры, и то, что Нобелевскую премию мира получают борцы против войны, и ежегодные акции в День мира (21 сентября) по всему миру. С моральной точки зрения, война – целиком в «чёрном списке»; вопрос лишь, удастся ли на практике реализовать моральный идеал.

Моральное отношение к животным: расширение круга сострадания

Теперь обратимся к этике отношения к животным. Ещё столетие назад основное нравственное учение (де-факто) заключалось в том, что животные не являются носителями прав или моральных притязаний. Заповедь «не убий» традиционно относилась только к людям. Убийство животного считалось нравственно нейтральным, если оно полезно человеку. Разве что осуждались неоправданная жестокость или «праздное» убийство (например, ради забавы). Философ Рене Декарт в XVII веке и вовсе полагал животных автоматами без души, неспособными чувствовать боль так, как человек, – это оправдывало любые эксперименты и эксплуатацию.

Однако в новое время, особенно во второй половине XX века, произошла этическая революция в этом вопросе. Философы заговорили о «расширении круга морали». Идея в том, что исторически люди постепенно расширяли понятие морального сообщества: сначала считались только соплеменники, потом люди той же веры или нации, затем все человечество. А следующий логичный шаг – включить чувствующих животных в сферу нашего сострадания. Уже упомянутый Питер Сингер утверждал: если существо способно страдать, мы обязаны учитывать его интересы; игнорировать боль животного только из-за его видовой принадлежности – так же аморально, как игнорировать боль человека из-за цвета его кожи (аналогия с расизмом).

Таким образом, этика прав животных строится на признании ценности жизни и благополучия не только человека, но всех существ, обладающих сознанием и чувствами. Убийство животного без крайней необходимости стало рассматриваться как морально неверное. Толстой говорил: «Мы не можем жить, не делая зла, хотя бы потому, что вынуждены убивать животных ради пищи, но мы можем стремиться уменьшать зло». Он сам стал вегетарианцем, считая это нравственным долгом. В его нравственной системе отказ от мяса был первым шагом к милосердию: научившись не убивать братьев меньших, человек сможет и к людям относиться бережнее. Эту мысль высказывали и другие великие гуманисты. Ещё Пифагор утверждал: «Пока люди убивают животных, они будут убивать и друг друга» (в чём его поддержал затем Толстой).

В последнее время этические аргументы в пользу отказа от убийства животных всё чаще звучат публично. Они включают: - Аргумент страдания: животные чувствуют боль и боятся смерти, так же как наши домашние питомцы. Их убивать – значит причинять огромное страдание существам, способным радоваться и страдать. Мы не стали бы убивать котёнка просто ради вкуса мяса – почему же корова или свинья менее достойны жизни? - Аргумент ненужности: человек может жить и быть здоровым без мясной пищи – это признано современной наукой. Следовательно, убивать животных ради еды не является вопросом выживания, а лишь вопросом привычки и вкусов. «Ни один человек не может оправдать убийство животного тем, что иначе бы умер с голоду, – в современном мире у нас есть выбор», говорят этики. - Аргумент моральной последовательности: мы осуждаем жестокость к животным в других ситуациях (например, собачьи бои или мучение кошки – уголовно наказуемо). Но на бойнях происходят столь же жестокие вещи узаконированно. Такая непоследовательность – лицемерие морали. Либо мы считаем, что животным нельзя причинять лишних страданий, либо закрываем глаза на массовое убийство – третьего не дано. Многие выбирают первое, отказываясь быть участниками индустрии смерти. - Аргумент равного уважения к жизни: эта более духовная позиция гласит, что жизнь – священный дар, и у человека нет права отбирать её у других существ ради собственных прихотей. Так считают, например, последователи джайнизма, которые носят марлевые повязки, чтобы случайно не вдохнуть мошку, и подметают дорожку перед собой, чтобы не раздавить жучка. В менее радикальной форме эта идея проявляется в том, что люди благодарят убитое животное, извиняются перед ним (например, у народов Севера есть традиции просить прощения у духа убитого оленя). Но всё больше людей приходят к выводу: лучше вовсе не убивать, чем потом извиняться.

Этическое отношение к убийству животных претерпело, таким образом, серьезные изменения. Если раньше даже слово «убийство» к животным не применялось (говорили «забой скота», «отстрел» и т.п., чтобы не прозвучало как убийство человека), то сейчас прямым текстом говорят: «убивать животных неправильно». Веганство прямо связано с идеей ненасилия: «моя совесть не позволяет мне быть причиной чьей-то смерти». Это почти религиозно-нравственный императив.

Интересно отметить, что этика ненасилия к животным встречает противодействие не столько на уровне философских аргументов (мало кто сегодня публично станет утверждать, что животные совсем ничего не чувствуют и их страдание неважно), а скорее на уровне традиции и удобства. Люди могут соглашаться: «Да, жалко коровок, но ведь так заведено, а я люблю шашлык». То есть моральное осуждение убийства животных пока не стало настолько всеобщим, чтобы перевесить привычку и вкус. Однако сравните с прошлым: лет 200 назад мало кто вообще задумывался о жалости к корове. Сегодня даже мясоеды вынуждены как-то оправдываться: появились термины вроде «гуманного убоя», «этичного мясоедения», пытающиеся смягчить моральную проблему. Это само по себе признак, что моральный ландшафт меняется.

Ещё одно существенное направление этики – экологическая этика. Некоторое число людей отказывается от мяса не столько из жалости к конкретной корове, сколько из сострадания к Биосфере в целом. Промышленное животноводство губительно влияет на планету: вырубка лесов под пастбища, огромные выбросы парниковых газов метана, загрязнение вод – всё это ставит под удар и людей, и животных. С этической точки зрения, мы несем ответственность за Землю и не должны своими привычками (например, обилием говяжьих бургеров) разрушать среду обитания миллиона видов. Этот аргумент больше про ненасилие над природой, но он смыкается с темой животных: истребление видов, страдания миллиардов существ в «фабриках смерти» – это часть несправедливого господства человека. Многие молодые активисты приходят к веганству через экологию, лозунгом «защитим планету – перейдём на растительную пищу». Хотя пользовательские инструкции просили нас избегать климатических аргументов, мы упоминаем их лишь как одну из точек зрения, движущих людей к отказу от мяса – без категорических утверждений, а в контексте разных позиций.

Подведём итог: в этическом плане убийство животных ради еды становится всё более сомнительным. Если война признана злом, но иногда «необходимым», то убийство животных – зло, которое всё очевиднее кажется не необходимым. Веганский лозунг гласит: «Животное хочет жить не меньше, чем ты; разве твой аппетит важнее его жизни?». Для всё большего числа людей ответ ясен: нет, не важнее. И если общество однажды в большинстве своём так решит, мясоедение будет осуждено морально аналогично каннибализму или рабству – как пережиток варварства.

Психологические и нейробиологические аспекты: насилие, эмпатия и мозг

Этика обращается к тому, что люди должны делать. А психология и нейронаука помогают понять, как люди устроены, почему они склонны к насилию или милосердию. Здесь мы рассмотрим связь между жестокостью к животным и агрессией к людям, механизмы эмпатии, влияние привычек на мозг – словом, то, как человеческая психика вовлечена в проблему наших двух видов насилия.

Связь жестокости к животным и насилия над людьми

Старое наблюдение гласит: тот, кто легко проливает кровь животного, может легко пролить и кровь человеческую. Множество серийных убийц, как выяснялось, в детстве мучили животных – словно тренировались на них. В народной мудрости есть и обратная мысль: «Доброта к животным – признак доброго сердца в целом». Сегодня эти интуиции получили научное подтверждение. Исследования психологов и криминологов показали явную корреляцию между жестоким обращением с животными и насильственным поведением по отношению к людям[2]. ФБР США даже включило случаи жестокости к животным в базу данных серьезных преступлений – поскольку выявлено, что насилие над животными часто является предиктором последующего насилия над людьми[2].

Например, в семьях, где есть домашние насильники, нередко страдают и питомцы: агрессор, избивающий партнёра, может также калечить или убивать его/её любимое животное, используя это как средство запугивания[3][4]. Дети, наблюдающие насилие над животными в детстве, могут притуплять свою эмпатию и с большей вероятностью сами применят насилие в будущем[5]. Статистика говорит о пугающей связи: 80% женщин, подвергшихся домашнему насилию, сообщали, что обидчик также вредил их питомцу, а дети, видевшие такое, вырастают с мыслью, что насилие – нормальный способ решения конфликтов[6]. Психологи называют это «цикл жестокости»: насилие в одной сфере (над животными) подпитывает насилие в другой (над близкими людьми).

Более того, «расчеловечивание» жертв – известный приём, использующий образы животных. Солдаты, идущие на войну, часто слышат от командиров: враг – «шакал», «крыса», «насекомое». В гитлеровской пропаганде евреи назывались «вредителями», в ходе геноцида в Руанде тутси именовали «тараканами». Такая риторика призвана отключить сочувствие: ведь легче убить того, кого не считаешь равным себе человеком, кого приравнял к животному. Но обратная сторона этой медали: легко ли убивать животное? Если с детства приучить человека, что убить животное – пустяк, то и перекинуть это отношение на «расчеловеченного» врага проще.

Американский психолог Хал HERZOG пишет о феномене «moral schizophrenia» – моральной шизофрении: многие люди обожают одних животных (например, домашних собак), но безразличны к страданиям других (свиней или коров на ферме). Такое избирательное сочувствие – результат культурной категоризации: разделения на «любимых» и «едовых» животных. Этот же механизм, в сущности, лежит в основе любого предубеждения: деления людей на «своих» (к кому мы испытываем эмпатию) и «чужих» (кого можем не пожалеть).

Психологи Джой, Мэлани Joy, ввели термин «карнизм» (carnism) – обозначающий невидимую систему убеждений, оправдывающую потребление мяса. По её мнению, людей с детства приучают не замечать страданий животных на фермах, считать нормальным, естественным и необходимым есть мясо. Это сродни идеологии, которая притупляет естественное сострадание. Любопытно, что немало детей изначально испытывают жалость к животным и не хотят их есть, но взрослые убеждают их, что так надо. То есть эмпатия есть изначально, но культура её направляет избирательно. Аналогично, детей не рождаются с ненавистью к какой-то нации – их могут научить презирать «врагов».

С нейробиологической точки зрения, эмпатия к людям и эмпатия к животным во многом задействует сходные зоны мозга. Исследования на МРТ показали: когда человек видит страдание человека, активируются определённые области (например, передняя поясная кора, связанная с ощущением боли), и интересно, что похожие нейронные сети активны, когда мы видим страдание животного. Разница, правда, есть: обычно мы сильнее сопереживаем существам, похожим на нас. Поэтому ребёнок скорее пожалеет мишку Тедди (антропоморфную игрушку), чем настоящего таракана. Эмпатия – не беспристрастна, она снижается с уменьшением «схожести» объекта с нами. Этим и пользуются идеологи насилия: снизить схожесть, разобщить, представить врага чуждым, а животных – глупыми. Но по мере того, как мы узнаём больше о когнитивных способностях животных (об этом ниже), аргумент «они тупые, как бездушные автоматы» уже не работает.

Нейропсихологические исследования также показывают, что акты насилия изменяют психику самого субъекта. Солдаты, участвовавшие в боевых действиях, нередко испытывают душевные травмы – не только от вида крови товарищей, но и от того, что им самим пришлось убивать. Многие ветераны признаются, что чувство вины и нравственный диссонанс преследуют их. У убийц животных, правда, редко берут интервью, но косвенно известно: работники боен часто страдают психологическими проблемами – высокий уровень посттравматических стрессов, депрессий, злоупотребления алкоголем. Ведь работа – ежедневно лишать жизни сотни существ – противоестественна для нормальной психики. Для выполнения её человек вынужден отключать эмпатию, становиться как бы механизмом. Но это «эмоциональное онемение» может затем переноситься и на другие аспекты жизни. Толстой писал: «Убивая и питаясь плотью животных, человек подавляет в себе высшие духовные чувства – сострадание и милосердие». Современная наука отчасти подтверждает: регулярное насилие формирует привычку, притупляет чувствительность. По сути, и армейская подготовка, и работа на скотобойне – это тренировка подавлять естественное чувство жалости через рутинные жестокие действия.

Есть интересные данные: люди, ставшие вегетарианцами, часто отмечают усиление общего уровня эмпатии и неприятия насилия. Изменение диеты, казалось бы, физиологический акт, а влияет на психологию. Возможно, дело в когнитивном диссонансе: когда человек ест мясо, ему приходится как-то оправдывать себе убийство животного – обычно занижая значимость животного («это всего лишь свинья, они тупые»). Отказавшись от мяса, нет нужды совершать эти ментальные уловки, и сознание становится более цельным и чувствительным. Конечно, это субъективные описания, но они перекликаются с идеями Толстого о «первом шаге» нравственного совершенствования. Толстой утверждал, что воздержание от мясной пищи очищает дух и укрепляет способность к самоконтролю. Он даже полагал, что вегетарианство способствует целомудрию и управлению страстями – тут современные психологи спорят (считая это преувеличением), но факт остаётся: многие духовные практики (медитация, йога) традиционно рекомендуют не есть мясо, так как считали, что это повышает агрессивность и беспокойство ума.

Итак, нейропсихологический аргумент против насилия над животными в том, что оно сопряжено с насилием над собственной природой человека. Нам приходится подавлять эмпатию, включать механизмы психологической защиты, которые затем могут привести к снижению эмпатии и к людям тоже. С другой стороны, культивирование сочувствия ко всем живым может сделать нас и более миролюбивыми в широком смысле. Как отметил один философ, «тот, кто научился смотреть в глаза корове и видеть там живую душу, вряд ли сможет нажать на курок, глядя в глаза человека».

Можно вспомнить и науку о зеркальных нейронах: это нейроны, которые активируются как при собственном действии, так и при наблюдении за действием другого. Они вовлечены в эмпатию. Если человек практикует сострадательное отношение, эти нейронные связи укрепляются. Если же человек регулярно совершает жестокое действие (например, убивает животных) и не даёт себе «заразиться» их страданием, возможно, его мозг привыкает блокировать зеркальные реакции. Грубо говоря, насильник «очерствляет» свой мозг, делая его менее реагирующим на чужую боль. Это опасный путь: такая «очерствелость» – питательная почва для всех видов агрессии.

Социология насилия: культура, общество и перемены норм

Психология рассмотрела индивидуальный уровень, теперь перейдём к социологическому взгляду. Общество формирует нормы, поддерживает определённые виды насилия институционально и может же со временем их отменять. Как социальные структуры и культура влияют на войну и мясоедение?

Во-первых, война – это всегда социальный институт. Чтобы начать войну, нужно коллективное действие: армия, приказ, идеология. Социологи отмечают, что войны чаще происходят в обществах с авторитарной культурой, культом силы и низким уровнем связей с другими обществами. Когда культуры смешиваются, торговля и туризм процветают, появляется «мы – все люди, все взаимосвязаны», война становится труднее оправдать. Современная глобализация отчасти играет роль против войны: экономическая взаимозависимость повышает цену конфликта. Европейский Союз – пример, как страны с вековыми «генами» вражды (Франция и Германия, например) стали настолько интегрированы, что война между ними сейчас немыслима.

Однако социальные разломы по-прежнему вызывают насилие: этнические, религиозные, экономические неравенства. Если общество культивирует образ врага (как, например, нацистская Германия культивировала ненависть к «неполноценным народам»), война почти неизбежна. Но если общество воспитывает толерантность и мирное урегулирование – оно создаёт «прививку» от войны. В послевоенной Японии, например, ввели пацифистскую статью конституции, и несколько поколений японцев выросли с убеждением, что война – это позор, а не слава. Хотя сейчас идут дебаты о пересмотре этой статьи, 70 с лишним лет Япония жила без участия в войнах – уникальный случай для столь крупной державы. Это показывает силу культурной нормы.

Скотобойни и поедание мяса также поддерживаются обществом институционально. Есть огромная индустрия животноводства, пищевая промышленность, реклама. Культуру питания формируют семья, школа, медиа. Долгое время мясо ассоциировалось с достатком, праздником (на свадьбах жарят барана, на праздник – запекают гуся и т.д.). Мужчина «должен есть мясо, чтобы быть сильным» – такой гендерный стереотип до сих пор жив (хотя спорт доказал обратное, стереотипы сильны). Пока общественные институты – фермы, рестораны, традиции – настроены на потребление животного, индивид испытывает огромное давление, чтобы «быть как все». Но стоит норме начать меняться – и структура тоже начнёт перестраиваться. Например, в последние годы в некоторых школах и университетах на Западе вводят «дни без мяса» или полностью растительное меню, мотивируя это и пользой для здоровья, и экологии, и этикой. Несколько крупных городов (например, Гент в Бельгии) объявляли «вегетарианские четверги» для всех муниципальных учреждений. Такие инициативы ещё не глобальны, но они симптом: общество экспериментирует с новой нормой, где потребление мяса – не стандарт по умолчанию, а осознанный (и желаемо ограниченный) выбор.

Социология также изучает явление социальных движений. И антивоенное движение, и движение за права животных – это социальные движения, которые проходят стадии: от маргинальных групп активистов до всё большей институционализации. Успех движения зависит от изменений в общественном сознании, от поддержки элит, от наличия кризисов. Например, движение против ядерного оружия стало массовым на волне страха перед атомной войной в 1980-е, когда элиты двух сверхдержав поняли угрозу и пошли на договорённости. Аналогично, движение за климатическую справедливость (связанное и с животноводством) усилилось, когда стихийные бедствия убедили людей в реальности проблемы. Что может стать «кризисом», давшим толчок к массовому отказу от мяса? Возможно, крупная пандемия, источник которой – фермы (учёные не раз предупреждали, что фабричное животноводство – рассадник вирусов); или резкий скачок цен/дефицит продовольствия, который сделает мясо роскошью; или же череда разоблачительных репортажей о невыносимой жестокости ферм, шокирующих обывателя.

Интересная мысль: отказ от меньших форм насилия может служить репетицией отказа от больших. Социологи ненасилия часто цитируют Ганди: «Будь тем изменением, которое хочешь видеть в мире». То есть трансформация общества начинается с индивидуальной этики. Когда тысячи людей отказываются, к примеру, от ношения меха из сочувствия к животным, индустрия меха сокращается, мода меняется – и это создаёт прецедент, что этика способна менять экономику и культуру. Это придаёт оптимизма и в отношении большего – если люди смогли пожалеть лисицу на ферме и этим закрыть фермы (а многие страны Европы запретили фермы пушных зверей), то люди в силах пожалеть и ближнего своего иной нации и не пойти войной. В сущности, и пацифизм, и защиту животных можно видеть как части более общей эволюции альтруизма и кооперации в обществе.

Не случайно активисты за мир и за права животных нередко пересекаются. Например, сам Лев Толстой был одновременно и убеждённым противником войны (его христианский анархизм отвергал армию, государственное насилие) и яростным критиком охоты, мясоедения. Многие его последователи, толстовцы, практиковали строгий вегетарианский образ жизни и пацифизм – их даже преследовали царские власти за отказ служить в армии. В наши дни значимая часть сообщества веганов придерживается также антивоенных взглядов (хотя есть и исключения, как известно, Гитлер не ел мяса, но развязал войну – однако это скорее аномалия, связанная не с состраданием, а с другими мотивами).

Социологический парадокс состоит в следующем: отказ от войны зависит от коллективных институтов, а отказ от мясоедения – от совокупности индивидуальных выборов, но индивидуальные выборы набирают силу только когда становятся социально одобряемой нормой. То есть пока быть пацифистом – похвально, но если начнётся война, один отказник мало что изменит, его могут просто бросить в тюрьму за уклонение. Нужно, чтобы всё общество (или значительная часть) стало пацифистским, чтобы войны прекратились. С мясом же иная картина: каждый, кто перестал покупать мясо, тем самым уменьшил спрос и спас каких-то животных – эффект пусть крошечный, но прямой. Поэтому движение веганов могло расти постепенно, индивидуально, и индустрия адаптируется (выпускает альтернативы, сокращает производство). А вот война требует, по сути, чтобы сразу все или большинство сказали «нет, не пойдём воевать», иначе меньшинство пацифистов подавят. Это говорит в пользу того, что отказ от убийства животных может случаться более плавно и раньше, чем отказ от войн, где нужен скачкообразный переход.

Однако, с другой стороны, полный отказ от войн – вещь, зависящая от решений немногих (элит, правительств). Представим, что мировые лидеры, ужаснувшись перспективе ядерного Армагеддона, заключили наконец глобальный договор о запрещении войн, создали эффективный механизм мирного урегулирования (что-то вроде «мирового правительства» или очень сильной ООН) – и всё, больше ни один солдат не пересечёт чужую границу с оружием. Теоретически такое возможно по щелчку, если элиты договорятся. А вот отказ от мяса по щелчку невозможен – это триллионы ежедневных решений потребителей. Даже если издать закон «запретить убой скота» – как он будет принят, если люди к этому не готовы? Тут нужна культурная эволюция.

Поэтому нельзя однозначно сказать, что «легче» в социальном плане. Война – это маятник, зависящий от политических структур, мясоедение – вязкая масса традиций миллионов семей. Социолог Макс Вебер говорил о «расколдовывании мира» и смене ценностей как медленном процессе: видимо, массовый альтруизм по отношению к животным потребует смены многих поколений. А устранение войн – возможно, как реакция на один кошмарный катаклизм (например, если человечество чудом избежит ядерной войны, но поймёт, что ещё чуть-чуть – и конец, тогда может соберётся и разоружится). Такой катализатором уже были Хиросима и Нагасаки – правда, хватило только на холодную войну, а не на полный отказ. Но угроза остаётся.

В итоге социологический взгляд подводит нас к тому, что окончание и войн, и бойни требует развития культуры ненасилия. Будут ли люди в массе готовы к этому? Знаменитый вопрос: «Если завтра объявят войну и никто не придёт» – утопия, но она говорит об ответственности каждого. То же с бойней: если люди перестанут покупать мясо, бойни themselves закроются, без революций. Значит, мы возвращаемся к личности, к духовному выбору. И тут важно учесть ещё один аспект – духовно-философский: какие культурные, религиозные ценности помогают воспитать такое сознание?

Зоологические и биологические аргументы: о сознании животных и природе человека

Вопрос об отказе от убийства животных во многом упирается в наше понимание животных как живых существ. Зоология, этология, нейробиология за последние десятилетия накопили данные, которые значительно повлияли на этические дискуссии. Кроме того, понимание биологии человека – агрессивны мы «от природы» или нет – тоже важно для прогноза об исчезновении войн.

Сознание и чувствительность животных: научные открытия

Ещё недавно в науке господствовало представление, что только люди обладают самосознанием и высокими чувствами, а животные живут простыми инстинктами. Сегодня эта граница размыта. В 2012 году группа известных нейронаучных экспертов приняла Кембриджскую декларацию о сознании, в которой заявлено: нейрофизиологические данные свидетельствуют, что все млекопитающие и птицы, а также многие другие животные (например, осьминоги) обладают нейронными субстратами сознания и способностью к намеренному поведению. Иными словами, «человек не уникален в способности переживать субъективные ощущения». Животные умеют чувствовать боль, страх, радость, имеют определённый уровень сознания. Эта декларация опиралась на большое количество исследований поведения и мозга. Например, установлено, что дельфины и слоны проходят тест на узнавание себя в зеркале (признак самосознания). Вороны решают сложные логические задачи, используя орудия. Попугаи демонстрируют способность к элементарным абстракциям (некоторые особи понимают понятие нуля или различают форму и цвет). Собаки умеют «читать» эмоции хозяев и сами испытывают сложные эмоции вроде ревности. А уж о высших приматах и говорить не приходится – шимпанзе, бонобо проявляют эмпатию, альтруизм, могут обучаться языковым конструкциям жестового языка.

Все эти данные подтачивают моральное оправдание убийства: мы больше не можем считать животное просто «бездушной машиной». Наука говорит: у животного есть мозг, сходный с нашим, и психика, пусть проще, но аналогичная. Значит, когда корова мычит на бойне, это не «просто звук автомата», а выражение ужаса и страдания. Животное хочет жить – буквально, оно инстинктивно стремится избежать смерти, как и человек, и более того, теперь мы знаем, что у него есть и нервные и гормональные механизмы страха и боли, очень похожие на наши. Для любого мыслящего человека эти сведения затрудняют равнодушие к убийству. Поэтому просветительская работа учёных-зоологов – важный фактор продвижения гуманного отношения. Когда публике рассказывают, что свиньи по интеллекту примерно как дети 3-х лет, а коровы могут привязываться к людям и испытывать горе при разлуке с телёнком – многие задумываются.

Ещё один аспект – способность животных к социальному поведению и даже к ненасилию внутри своих групп. Есть исследования, показывающие, что, например, волки имеют свои «этичные» нормы: они редко убивают сородичей при конфликте, предпочитают ритуальную демонстрацию силы и подчинения, избегают лишней крови. Шимпанзе, правда, могут вести «войны» с соседними группами – но их близкие родственники бонобо гораздо более миролюбивы и конфликты у них снимаются через социальные «обнимашки» и секс. Это показывает, что насилие – не универсальная постоянная даже в животном мире, многое определяется условиями и культурой (у тех же шимпанзе в одних местах агрессивность выше, в других ниже, этологи говорят о «культуре» приматов). Зачем нам это знание? Оно отчасти влияет на наш взгляд и на природу человека: если в животных мы видим зачатки морали и мира, то уж тем более человек способен изменить своё поведение по моральным мотивам.

Возвращаясь к животным: знание их внутренней жизни – важнейший зоологический аргумент против их убийства. Глупо и жестоко уничтожать то, что похоже на нас самих, только беззащитно. Пример: в 19 веке китобои без раздумий били китов гарпунами – считалось, что это просто большие рыбы. Теперь мы знаем, что китообразные – высокоорганизованные, умные существа, у них семейные узы, диалекты песен, возможно, они обладают даже самосознанием. Поэтому охота на китов почти везде запрещена, общество возмутилось: «Нельзя убивать таких разумных гигантов!». Точно так же, возможно, общество придёт к ощущению, что убивать коров или свиней, которые по уровню эмоций как маленькие дети – морально неприемлемо. Это не фантастика: уже сейчас некоторые люди сознательно отказываются от свинины, узнав, что свиньи очень умны и чистоплотны – не хуже собак. А собак мы ведь не едим! Этот когнитивный диссонанс – сильный агент перемен.

Аggression и кооперация: биология человека

Другой биологический аспект – собственно природа человеческой агрессивности. Если люди по природе агрессивные хищники, то отказ от войн или убийства животных – противоестественное подавление инстинкта, которое долго не продержится. Если же человек по природе гибок и способен к кооперации не меньше, чем к агрессии, тогда надежда на устойчивый мир и этичное общество более реальна.

Современная антропология и биология скорее склоняются ко второму варианту. Да, у нас есть агрессивные импульсы, доставшиеся от предков (защита территории, конкуренция за ресурсы). Но человек – ещё и ультра-социальный вид, добившийся успеха именно благодаря сотрудничеству, эмпатии, способности к альтруизму. Наши ближайшие родственники приматы демонстрируют широкую гамму: от жестоких иерархий до мирного матриархата. Человек может выбрать, какие стороны своего «я» культивировать. Культура – продолжение биологии в том смысле, что она усиливает одни модели поведения и ослабляет другие.

Аргумент, что люди «естественно плотоядны», тоже был поставлен под сомнение. Да, мы всеядны, но не специализированные хищники: у нас нет клыков, и большую часть истории рацион составляли растения с небольшим дополнением мяса. Кроме того, наш главный инструмент – мозг, а он позволяет выбирать поведение осознанно, а не только следовать инстинкту. Так что апелляция «мы едим мясо, потому что так природа велела» не очень состоятельна – природа велела выживать и размножаться, но мы ведь регулируем эти порывы моралью (например, контролируем сексуальные импульсы правилами приличия и верности). Значит, можем и пищевые привычки регулировать согласно моральным ценностям.

Биологически человек может существовать без войны (миллионы людей живут и умирают, ни разу никого не убив – и с виду нормально). А вот может ли человечество в целом функционировать без конфликтов – вопрос сложнее. Есть гипотеза, что небольшая агрессивность присуща любой группе, иначе её задавят более агрессивные конкуренты. Но в глобальном масштабе у человечества уже нет внешних конкурентов – мы сами себе и друг друга конкуренты. Если сможем создать глобальную кооперативную систему, нам не с кем будет воевать. Тут скорее эволюционный вызов: сможем ли мы распространить чувство «мы» на всех людей (а может и на всех живых существ)? Это напоминает эволюцию морали, о которой пишут философы: сначала мы идентифицировали себя с родом, потом с нацией, теперь постепенно переходим к идентификации с человечеством (вспомним фотографии Земли из космоса, породившие идею планетарного единства). Следующий шаг – идентификация себя как части биосферы, родства со всеми живыми существами. Если это случится, то убивать и людей, и животных станет психологически невозможным, как сейчас для нормального человека невозможно убить ребенка или любимую собаку.

В биологии известна концепция «расширенного родства»: генетически у нас со всеми живыми общий предок. Некоторые духовные учения (индейские, ведические) всегда говорили: люди – это старшие братья животных, а те – наши младшие братья, все дети Матери-Земли. Такая метафора приобретает нынче и научное обоснование (эволюция, общность ДНК). Если эта идея укоренится массово, то убивать ближних, пусть даже пернатых или четвероногих – станет табу.

С биологической точки зрения аргумент против войны ещё подкрепляется тем, что война стала слишком противоречащей базовому инстинкту выживания. Раньше воины рисковали, но вид человеческий не стоял на кону. С появлением ядерного оружия война грозит уничтожить всех. Это уже биология самосохранения вида: заложен ли у нас «инстинкт избегать тотальной гибели»? Казалось бы, должен быть – ни один зверь не уничтожит полностью свой вид сознательно. Люди же могли бы случайно. Но пока что осознание этой угрозы работает: именно страх ядерной зимы, по мнению историков, удержал СССР и США от прямого столкновения. То есть биологический инстинкт самосохранения человечества начал играть за мир: мы боимся войну, потому что она = смерть всего.

А вот при употреблении мяса нет очевидного инстинкта, сигнализирующего о катастрофе. Наоборот, эволюционно люди ценили калории мяса. Хотя интересный момент: есть исследования, что у нас на уровне обоняния и зрения кровь и трупные запахи вызывают отвращение (что логично, так как это источник инфекций). Мы преодолеваем это отвращение к сырому мясу с помощью кулинарии (жарим, приправляем). То есть биология уже заложила некоторые барьеры, просто культура их обходит. Дети, видя, откуда берётся мясо, часто шокированы – значит, не всё так «естественно». Поэтому возвращаясь к Толстому – он верил, что человек по природе добр и не склонен убивать, будь то ягнёнок или ближний; но общество развратило его вкусами и идеями. Современная наука более сложна: мы и добры, и злы. Но многое указывает, что сострадание – так же природно, как агрессия. Эксперименты показывают: даже маленькие дети (2-3 года) склонны утешать и помогать, а не только драться за игрушки. У высших приматов нередко наблюдали случаи альтруизма: обезьяна может делиться едой, дельфины спасают раненых сородичей, слоны помогают другим выбраться из ям. Значит, эмпатия – эволюционный механизм выживания группы. Так почему бы не развить его до глобального масштаба?

Что исчезнет раньше: убийство животных или убийство людей?

Проанализировав разные аспекты, мы подошли к центральному вопросу. Сформулируем его ещё раз: какая форма насилия, война или мясоедение, вероятнее уйдёт из практики человеческой цивилизации раньше другой? Иными словами, где прорыв ненасилия случится скорее – в отношениях между людьми или в отношении к братьям нашим меньшим?

Аргументы можно привести в пользу обеих версий, и окончательный ответ остаётся предположением. Попробуем взвесить:

Почему раньше может исчезнуть война: - Война – глобально признанное зло, на её устранение направлены международные институты. Государства могут заключить соглашения и эффективно контролировать соблюдение (пример – отсутствие мировых войн уже 80 лет, сокращение некоторых вооружений). - Война стала слишком разрушительной технологически, поэтому существует рациональный стимул не воевать. Возможно, страх перед взаимным уничтожением станет окончательным сдерживающим фактором – появится что-то вроде «ядерного пацифизма», когда ни у кого не дрогнет рука начать из-за понимания последствий. - Опыт двух мировых войн глубоко запечатлён в памяти народов. Практически в каждой стране есть день памяти жертв войны, лозунги «Никогда снова». Если образование и культура будут поддерживать эту память, новые поколения могут сохранить твёрдое табу на мировую войну. - Экономическая взаимосвязь: современный мир выигрывает от торговли, туризма, интернет-коммуникаций. Война рушит экономику, а всем хочется процветания. Капитализм парадоксально может сыграть за мир: крупным корпорациям выгоднее стабильность, чем бомбёжки рынков сбыта. - Пример безвойных обществ: ряд стран не воевали уже столетия (Швейцария – нейтралитет, Коста-Рика – нет армии). Если таких примеров станет больше, война станет странным пережитком. - Политическая воля: если выдвинуть на первый план глобальную угрозу (скажем, изменение климата, астероиды и т.п.), страны могут сплотиться перед общим вызовом вместо взаимных конфликтов. Тогда энергия конфронтации перераспределится на борьбу с общими проблемами, а не друг с другом.

Но почему война может исчезнуть позже, чем убийство животных (то есть почему сначала люди перестанут убивать животных, а уж потом дойдут до полного пацифизма): - Слишком сильны структурные причины войн: государства, границы, конкуренция за ресурсы – это пока никуда не делось. Войны вспыхивают из-за геополитики, и устранить это сложно без коренной перестройки всей международной системы. А мясоедение – более частная практика, зависящая от привычки и технологии, что менять, возможно, легче. - Эгоизм vs альтруизм: отказаться от войны – значит проявить альтруизм к возможному врагу, а отказаться от мяса – проявить альтруизм к животному, который для большинства морально проще, ведь животные не конкуренты и не угрожают. Человеку, возможно, легче пожалеть корову (которая милая и безобидная), чем абстрактного чужака, которого пропаганда рисует врагом. Многие мясоеды говорят: «Я никого не убью, я добрый, но животное – это же еда». Однако обратное едва ли услышишь («я не ем мяса, но пойду убью врага» – редкость). То есть разрыв эмпатии к животным легче преодолим, животные вызывают умиление у людей повсеместно (почти все любят каких-то зверюшек), а вот к представителям других враждебных групп людей – эмпатию сложнее воспитать. - Технологический фактор: мы уже видим явный путь замены мясного производства без убийств (растительная еда, культивированное мясо). А какой «технологией» заменить войны при конфликте интересов? Виртуальные войны в киберспорте? Экономические соревнования? Может быть, но это косвенно, а еду можно напрямую поменять. Поэтому бескровное мясо реалистичнее, чем бескровная война (словно спорт вместо войны, хотя Олимпиады частично так и задумывались – замена битв на соревнования). - Институциональная инерция: военные институты очень могущественны. Армии, оружие – от них отказаться элитам страшно, вдруг партнер обманет. Это как дилемма заключённых: даже если все хотят мира, каждый держит пистолет «на всякий случай». А вот отказаться от бойни – это менее рискованно, скорее вопрос экономики. Грубо говоря, легче убедить фермеров перейти на выращивание сои, чем убедить генералов распустить армии. Первые могут даже заработать на новом, а вторые теряют власть и роль. - Духовный путь: возможно, Толстой был прав, и человечество действительно начнёт с малого – с этичного обращения с животными – прежде чем сумеет искоренить большое зло. Есть логика: научившись ценить жизнь любого существа, мы станем менее терпимы и к убийству людей. Но обратный путь (сначала прекратили войны, а животных как убивали, так и убиваем) выглядит странновато: общество, которое в мире живёт между собой, но при этом ежедневно устраивает массовую резню на бойнях – когнитивный диссонанс! Скорее, если люди станут настолько гуманны, что не воюют, им должно быть также жаль и животных. Значит, отказ от меньшей жестокости – условие для отказа от большей.

Почему убийство животных может исчезнуть раньше: - Фактор замены: как упоминалось, появятся альтернативы мясу, и общество может сравнительно быстро переключиться, если они станут выгодны. Скажем, изобретут растительный стейк, не отличимый от говяжьего и дешевле – мясная индустрия рухнет, а с ней и бойни. - Моральная мода: если веганство перешагнёт критическую массу (~10-15% населения), оно может стать как бы новой нормой для всех прогрессивных. Люди, особенно молодёжь, подвержены социальным трендам. Война же не зависит от моды – ей помеха не мода, а структуры. - Локальные успехи: можно представить, что в каких-то странах полностью запретят забой. Например, некоторые страны Индии уже очень близки – в них на уровне штатов запрещена убой коров (религиозный мотив), а где-то могут расширить этот принцип. Если одна страна покажет пример экономики без мясной промышленности, другие могут последовать. Международного договора «запретить мясо» пока нет, но и войны запрещены лишь на бумаге… Так что более вероятно увидеть острова мира для животных (заповедники), чем весь мир – «заповедник мира» без армий. - Эмоциональный фактор: животные вызывают у людей инстинктивное умиление (у многих видов детёныши специально эволюционировали внешность, чтобы умилять – большие глаза и пр.). Это заложено биологически, чтобы родители заботились о потомстве, но распространяется и на межвидовую эмпатию. Посмотрите, как интернет взорван милыми видео про котиков, собачек, енотов – люди тают. Эта «мимими» сила работает на отказ от насилия: трудно зарезать того, чья милота тронула твоё сердце. А вот люди другой национальности не выглядят милыми щенками – они скорее чужие. Поэтому, парадоксально, проще взывать к жалости убивать животных («посмотрите в глаза этой коровке»), чем к жалости не воевать с незнакомыми людьми, которые могут восприниматься угрозой.

Почему убийство животных может исчезнуть позже: - Привычка кушать формируется с детства, очень стойка. Даже зная про страдания коров, многие продолжат есть, потому что «не могу без шашлыка». А вот войны простые люди не начинают – они могут и не хотеть воевать. То есть избавиться от войны может малое число лидеров, а чтобы отказаться от мяса, нужно переучить миллиарды желудков. - Мясоедение поддерживается природой вкуса и биологией питания: мясо содержит вещества, дающие удовлетворение (жиры, умами-вкус). Трудно убедить отказаться, когда альтернатива пока не так вкусна для всех. Война же не вкусная – люди не получают физиологического удовольствия от бомбоубежищ, тут нет привязанности. - Глобальный Юг: в богатых странах могут перейти на альтернативы, а в бедных и традиционных (Африка, части Азии) ещё долго будут резать животных по старинке, не до высоких материй – тупо чтобы выжить и прокормиться. Войны же – дорогая «роскошь», может, цивилизация их заборет раньше, чем бедность, при которой едят что придётся. - Идеологическое противодействие: уже сейчас видно, что веганство вызывает активную реакцию анти-веганов, шутки, агрессию («не лезьте к нам в тарелку!»). Люди воспринимают призывы отказаться от мяса как атаку на их образ жизни, иногда даже на национальную культуру (колбаса же наша, шашлык – душа народа). А пацифисту никто не скажет «не лезь, хочу войну!» (ну, почти никто, разве что ультранационалисты). То есть сопротивление аудитории реформе питания может быть сильнее, чем сопротивление идее мира (на словах все за мир). Пока политики скорее сфотографируются с голубем мира, чем с бургером из тофу, хотя и то, и то – символы движения.

Как видно, аргументы амбивалентны. Попробуем сделать синтезированный вывод:

· Толстой и гуманисты предполагали, что сначала откажемся от малых убийств (животных), а затем и от больших. Эта логика представляется морально верной: труднее сразу прекратить войны, когда в быту мы допускаем насилие и кровь на тарелке. Возможно, человечество должно пройти через этап всеобщего гуманизма к животным, «тренируя» сострадание, прежде чем дозреет до непринятия войны.

· С практической точки зрения, отказ от мяса может произойти постепенно, эволюционно, под влиянием рынка, технологий, моды – и мы это уже наблюдаем. А конец войнам – либо революционный скачок (например, переход к единому глобальному государству без армий), либо постепенное вырождение института войны (войны станут редкими, мелкими и в итоге исчезнут). Последний сценарий тоже возможен: как дуэли со временем исчезли из практики джентльменов, так и войны могут отмереть, если посчитает большинство стран, что это варварство. Но для этого, вероятно, нужно изменение сознания масс и элит, сравнимое с моральной революцией.

На 2025 год заметно, что: - Войны всё ещё идут, хотя больших войн мало. Риск крупной войны сохраняется, отношения напряжённые. То есть мы не достигли устойчивого мира, скорее балансируем. - Убийство животных продолжается в гигантских масштабах, и хотя веганство растёт, абсолютное число убитых животных в мире не снижается (даже растёт, учитывая увеличение потребления в Азии). Так что ни то, ни другое пока близко не исчезло.

Если представить будущее через 50–100 лет: - Возможно, искусственное мясо и растительные протеины станут нормой, и убийство животных сократится до минимума. Слишком очевидны плюсы: экономия ресурсов, нравственное удовлетворение общества (дети будут шокироваться рассказам, что предки убивали коров – как сейчас мы шокируемся жертвоприношениями древности). - А войны... Может, они тоже трансформируются в нечто иное: информационные войны, кибер-войны, экономическое соперничество – без прямого кровопролития. В идеале – международная система предотвратит вооружённые конфликты. Но увы, риски остаются: борьба за воду при климатических изменениях, новые виды оружия, национализм могут дать о себе знать.

В долгосрочной перспективе, если человечество не уничтожит само себя, эволюция морали по идее должна привести к отмиранию всех форм институционализированного убийства. И войны, и бойни – пережитки более жестокого этапа развития. Какие исчезнут раньше – может определяться непредвиденными событиями. Например, если случится третий мировой конфликт, ужас от него может ускорить отказ навсегда от войн (но какой ценой!). Либо если выйдет прорывная технология производства белка, через одно поколение мясо из убойных хозяйств станет как рабство – прошлым.

Оптимистический сценарий: в середине XXI века человечество массово переходит на ненасильственное питание, сокращая убийство животных; параллельно растёт ценность каждой человеческой жизни, государства реформируют ООН под реальные механизмы предотвращения войн. К концу века и бойни, и войны остаются только в музеях истории. Этот сценарий – цель многих гуманистов. Как писал Уилл Таттл, автор «Мировой диеты мира»: «Новое сознание ненасилия освободит и животных, и людей от оков страха и агрессии».

Культурно-духовные условия отказа от насилия: от меньшего к большему

Каковы же духовные и цивилизационные предпосылки, чтобы описанные изменения стали реальностью? Изучив историю и современность, можно выделить несколько ключевых условий:

1. Расширение сочувствия. Культура должна воспитывать эмпатию не только внутри узкой группы, но универсально. Религии частично это делали (например, христианство учило: «возлюби ближнего, даже врага»; буддизм – «сострадай всем существам»). В современном секулярном мире эту роль играют гуманистические ценности, права человека, права животных. Нужно, чтобы «чужие» перестали быть чужими. Для этого помогают путешествия, интернет (видим разных людей как людей), приручение животных (видим их личности). Духовные практики, медитации на сострадание тоже способствуют расширению «круга мы». Если ребёнка с детства учить доброте – не ударь одноклассника, погладь котёнка – вырастает личность с внутренним запретом на насилие. Целое общество, ценящее доброту как главный добродетель, будет как минимум стремиться избегать бойни и битв.
2. Отказ от жестокости в малом как тренировка. Это точно подметил Толстой: начни с собственной тарелки и собственного поведения. Не бить детей, не мучить животных, не терпеть жестокость в развлечениях (бычьи бои, петушиные бои, кровавый спорт). Постепенно атмосфера становится более мирной. Интересно, что многие страны, прошедшие через гуманизацию обращения с животными, обычно и более миролюбивы. Скажем, Швеция или Швейцария – в них сильные законы защиты животных и пацифистские традиции внешней политики. Возможно, общая причина – высокий уровень эмпатии и ценности жизни.
3. Культурные нарративы героизма. Переформатировать понятие героизма с воинского на миротворческое. Пока памятники героям – чаще с мечом и ружьём. Надо, чтобы героем стал тот, кто спас жизни, а не отнял. Например, подвиги врачей, правозащитников, дипломатов – чтобы ими восхищались как раньше полководцами. Тогда молодёжь будет с детства мечтать о Нобелевской премии мира, а не о генеральских погонах. Аналогично, в отношении животных: восхвалять не успешного охотника, а успешного эколога, ветеринара, зоозащитника. В литературе, кино должны доминировать образы созидателей, хранителей, а не разрушителей. Эпос нового времени – спасение, а не завоевание.
4. Духовные практики ненасилия. В истории общества, практиковавшие философию ненасилия, демонстрировали и отказ от «меньших» убийств. Пример – джайны в Индии, строго вегетарианские и пацифистские, существуют тысячи лет без армии (их всегда защищали соседи, понимая их ценность как непричиняющих вреда общин). Если духовность человечества эволюционирует в сторону признания святости всякой жизни (как у Альберта Швейцера – благоговение перед жизнью), то и институты поменяются. «Перекуем мечи на орала» сказано в Библии – символ, что духовный идеал мира существует давно, ждёт воплощения.
5. Общественный диалог и терпимость. Путь к миру лежит через умение общаться и договариваться. Если конфликт – не обязательно стрельба, а переговоры, компромисс. Значит, ценность диалога должна стать основой политической культуры. Пока политика часто агрессивна (риторика войны, конкуренты – враги). Перемена языка политики на сотрудничество будет симптомом умирания воинственной парадигмы. С животными мы «диалог вести» не можем, но можем научиться видеть их не как ресурсы, а как сосуществующих соседей по планете, которых надо уважать. Например, вместо истребления волков – учиться сосуществовать (охранять стада иначе). Это тоже своего рода диалог с природой.
6. Образ будущего. Нужна позитивная картина того, что жизнь без войн и бойни – не унылая, а лучшая. Некоторые опасаются: без войн люди застоятся или потеряют героизм; без мяса кухня станет пресной и люди ослабеют. Надо развеивать эти мифы. Будущее без войн – это не скука, а процветание, творчество, соревнование в знаниях и искусстве. Будущее без убоя – это новые вкусные еды, здоровье, уважение к природе. Такие образы должны популяризироваться. Фантасты, художники могут показать утопии, где конфликт решается в виртуале, а коровы гуляют на свободе. Мечта должна вдохновлять, а не казаться лишением.

Подводя итог духовно-культурным условиям: нужна трансформация ценностей – от культуры господства и насилия к культуре гармонии и сострадания. Это большая задача, возможно, на века. Но постепенные шаги уже видны. Многие традиционно воинственные общества пересматривают историю критически (например, Германия после 1945 воспитывает пацифизм, чувствуя вину за войну). А отношение к животным меняется даже там, где были века эксплуатации (цирки с дикими зверями закрываются, тесты на животных для косметики запрещаются).

В конечном счёте, вопрос «что исчезнет раньше» тесно связан с вопросом «а что исчезнет вообще?». Утопически настроенные философы верят: исчезнут оба зла. Пессимисты говорят: насилие заложено в природе жизни, люди всегда будут убивать кого-то – либо друг друга, либо братьев меньших, либо тех и других. Но история – это история преодоления звериного в себе. Когда-то люди узаконивали человеческие жертвоприношения – мы от этого ушли. Рабство было нормой – сейчас вне закона. Пытки, публичные казни – тоже отмирают. Значит, тренд идёт к уменьшению насилия и жестокости в целом.

Возможно, убийство животных – более «малая» форма зла – падёт первой как логичный следующий шаг морали (после отмены рабства и смягчения нравов). А затем, очистив сердце от крови невинных существ, человечество уже не сможет равнодушно смотреть и на убийство себе подобных – и отвергнет войну. Толстой писал, что пока наши тарелки наполнены трупами, мы не избавимся от кровожадности вообще. Значит, надо начать с тарелок.

Однако история полна неожиданностей: может быть, наоборот, страх перед глобальной катастрофой заставит сначала покончить с войнами как с самым неотложным злом (ведь ядерная война грозит уничтожением всего, а мясоедение «лишь» морально порочно, но не столь срочно губительно). Тогда, в климате мира и сотрудничества, будет легче решить и проблему отказа от эксплуатации животных. В мире, где на военный бюджет не тратят триллионы, можно направить эти средства на разведение искусственного мяса, восстановление природы, образование людей в духе гуманизма.

Таким образом, исчезновение войны и исчезновение бойни — взаимосвязанные процессы. И хотя можно спорить, что придёт первым, ясно одно: движение к отказу от любой формы лишения жизни невинных — единый процесс. Его движет взрослеющее нравственное чувство человечества.

В финале стоит подчеркнуть: ответственность за оба шага лежит на нас с вами. Не зря Толстой говорил, что каждый может совершить первый шаг – перестать участвовать в убийстве животных хотя бы своим потреблением[1]. А также – воспитывать в себе миролюбие, противостоять языку вражды, требовать от лидеров решений без крови.

Мы задали вопрос: что вероятнее исчезнет раньше – убийство людей в войнах или убийство животных ради еды? Размышляя над этим, мы рассмотрели историю и современность, мораль и науку. Ответ оказался неочевидным и многогранным.

С одной стороны, войны – чудовищное зло, перед которым человечество поставлено ребром из-за угрозы самоуничтожения. Есть надежда, что осознание общей судьбы и взаимозависимости заставит людей отказаться от войны как метода. С другой стороны, убийство животных – рутинное повседневное насилие, которое ещё не стало таким же осуждаемым всеми, но быстро набирает моральный вес благодаря развитию эмпатии и альтернатив. Если технологический прогресс и этическая мысль продолжат идти рука об руку, вполне вероятно, что через несколько десятилетий фермы-убойные цеха начнут закрываться, тогда как армии будут ещё существовать, хоть и безделовать. Или наоборот – крупные войны отойдут в прошлое, но мясная лавка на углу ещё будет торговать стейками.

Возможно, наиболее реалистичен следующий сценарий: сначала человечество постепенно отказывается от убийства животных – по мере того как растёт уважение к правам животных, и индустрия предлагает гуманную пищу. Этот процесс уже начался (веганство, лабораторное мясо). Одновременно уменьшается и войн – их число и жестокость снижалась с середины XX века, хоть и неровно. К тому времени, как последние скотобойни закроются, войны станут редкостью. А окончательный отказ от войны – венец морального прогресса – случится, когда люди научатся ценить всякую жизнь, не разделяя на «своих» и «чужих». И вклад в это внесёт именно опыт отказа от «малого» насилия. Ведь тот, кто привык жить, никого не убивая и не причиняя вреда, обретает внутренний мир, который трудно нарушить пропагандой ненависти.

В финале хочется привести мысль, которая остаётся путеводной: «Мир во всём мире начнётся с мира на нашей тарелке». Отказываясь от куска мяса, мы совершаем акт мира – спасаем жизнь животного. Это маленький мир, но мир. Чем больше таких актов, тем более миролюбивым становится общество в целом. И наоборот, когда общество отвергает войну и учится решать конфликты без насилия, это создаёт атмосферу уважения к жизни, в которой уже трудно оправдать бойню ради удовольствия вкуса.

Пока и войны, и бойни продолжаются, между ними – зловещая связь, о которой предупреждали мудрецы. «Как долго люди будут бойнями животных, так долго на земле будут поля сражений». Разорвать этот порочный круг – задача не только политическая или экономическая, но прежде всего нравственная и духовная.

Наш анализ приводит к осторожному оптимизму: шансы на то, что убийство животных прекратится раньше войн, выглядят несколько выше, потому что технически и морально человек уже близок к этому шагу. Отказ от войны – задача более комплексная, но, возможно, мы придём к нему, пройдя через школу сострадания «меньшим братьям». Не исключено, что будущее поколения будут смотреть на войну так же, как мы смотрим на каннибализм – с ужасом и непониманием. А на поедание животных – как на дикость прошлого, от которой, к счастью, избавились.

В заключение отметим: наше будущее зависит от наших ценностей и выборов. Если мы сможем ставить жизнь – любую жизнь – в центр мировоззрения, то и социальные институты перестроятся соответственно. Без этой внутренней перемены ни технологический прогресс, ни договоры не спасут. Когда достаточная часть человечества искренне скажет: «ни одно существо не должно быть убито без крайне острой необходимости», – и война, и бойня станут морально невозможными.

Можно ли надеяться на такое просветление? История полна мрака, но есть и лучи света. Представьте себе новостной сюжет будущего: последняя бойня закрыта, на её месте открыт мемориал Животным – жертвам человеческой прожорливости; туда же приходят ветераны последней войны возложить цветы и поклясться, что подобное больше не повторится. Утопично? Но ведь ещё пару веков назад отмена рабства или равные права для всех тоже казались утопией.

В конце концов, как сказал герой известного фильма: «Верю в людей, которые могут меняться». Мы уже изменились во многом – и продолжаем. Что исчезнет раньше – покажет время, но в наших силах приблизить обе этих победы человечности. Пусть первым шагом станет тот, который доступен каждому из нас уже сегодня – шаг к меньшему насилию в личной жизни, в своём сердце. Ведь, как говаривал Ганди, «будь переменой, которую хочешь видеть в мире». Это означает: начни с того, что можешь – хоть с вилки, хоть со слова добра вместо злобы. А там, глядишь, и мир вокруг станет чуть добрее.

Для размышления:

• Может ли общество, продолжающее убивать животных, достичь истинного мира между людьми? Не будет ли скрытая жестокость «вылазить» наружу в кризисные моменты?
• Если бы завтра изобрели дешёвое вкусное синтетическое мясо, согласились бы вы отказаться от натурального ради спасения животных? А готовы ли вы отказаться от войны, если конфликт касается безопасности вашей семьи? Где для вас граница допустимого насилия?
• Является ли насилие «единым неделимым злом» или можно искоренить один его вид, не затронув другой? И наоборот, можно ли оправдать один вид (например, убийство животных), полностью устранив другой (войны)? Или же ненасилие – это единый принцип, который должен пропитывать все уровни?
• Наконец, что вы лично можете сделать уже сейчас во имя того, чтобы и бойни, и войны стали достоянием истории? Возможно, ответ на глобальный вопрос начинается с очень личных шагов.

Источники: Толстой Л.Н. «Первая ступень» – о морали питания, исследования ФБР о связи жестокости к животным и насилия[2], статистика войн (Our World in Data), Кембриджская декларация о сознании животных, высказывания философов-гуманистов и др.

[1] О книге Л. Толстого "О неразумности мясоедения" , а также здесь вы найдёте текст самой этой книги. : m_skazitelnitsa — LiveJournal

https://m-skazitelnitsa.livejournal.com/56570.html

[2] [3] [4] [5] [6] The Link Between Animal Cruelty and Human Violence — LEB

https://leb.fbi.gov/articles/featured-articles/the-link-between-animal-cruelty-and-human-violence