Китай часто показывают с двух ракурсов. Первый - это сверкающий шанхайский берег Пудуна, стеклянные башни, которые, кажется, растут из рисовых полей за ночь. Второй - древние пагоды, идиллические деревни с чайными террасами, застывшая вне времени пастораль. Но между этими двумя картинками, такими удобными для брошюр и репортажей, лежит третий Китай. Его не снимают с высоты птичьего полета. По нему не водят туристов. В нем живут.
Это не всегда официальные «трущобы» в нашем привычном понимании.
В Китае это часто называют «деревнями в городе» - чэнчжунцунь. Представь себе: город, как гигантская амеба, поглощает окрестные деревни. Он обтекает их со всех сторон, небоскребы встают стеной, но внутри этого каменного кольца жизнь замирает в странном, лимбическом состоянии. Узкие, в два человеческих плеча, переулки, где никогда не видно солнца в зените. Воздух плотный, пахнет жареным тофу, сточными водами и влажным бетоном. На балконах, больше похожих на клетушки, сушится белье всех цветов радуги, создавая подобие праздничных гирлянд над серым колодцем двора.
Здесь живут те, кто строит тот самый сверкающий Китай, но не может в нем остаться. Мигранты из глухих провинций - Сычуани, Хэнани, Ганьсу. Они приезжают на стройки, на фабрики, в ремонтные бригады. Их прописка, хукоу, привязана к родной деревне, что делает их в городе людьми второго сорта, лишенными доступа к нормальным школам, больницам, социальному жилью. Чэнчжунцунь - их единственный шанс зацепиться. Аренда здесь копеечная. Комната в десять квадратных метров, часто без окон, только дверь в переулок. Вся семья - муж, жена, ребенок, а иногда и престарелые родители - ютится в этой каморке. Кухня? Электрическая плитка на полу. Туалет? Общий, в конце коридора, очередь с утра.
Но странное дело - в этой скученности, в этой очевидной бедности пульсирует невероятная жизненная сила.
Это не место уныния, это место старта, временного лагеря на пути к чему-то лучшему. Вечером переулки оживают. Открываются крошечные едальни, где за пять юаней тебя накормят миской сытной лапши. Парикмахерские, где мастер бодро стрижет клиента прямо на тротуаре. Мастерские по ремонту телефонов, по пошиву одежды. Все помещается в двери шириной в метр. Здесь все друг друга знают. Земляки из одной деревни селятся рядом, создавая сеть поддержки. Дети носятся по переулкам, их смех эхом отражается от стен. Старики играют в мацзян на складных столиках, и стук костяшек - главный звуковой фон после заката.
Жизнь здесь построена на расчете и тяжелом труде. Каждый юань на счету. Рабочий день длится десять, двенадцать, иногда четырнадцать часов. Возвращаются затемно, уходят затемно. Их жизнь в городе - это маршрут от общежития- трущобы до фабричного цеха и обратно. Они видят богатый город, его витрины, его развлечения, но лишь как декорацию, как сцену, на которой они - невидимая обслуживающая бригада. Их мечта не в том, чтобы купить квартиру в Пудуне. Их мечта скромнее: скопить денег, построить дом в родной деревне, дать детям образование, которое выбьет их из этого круга. Они терпят лишения здесь и сейчас, инвестируя в будущее, которое будет не здесь.
Их дома, эти комнатушки- это капсулы с иным бытом.
Часто единственное окно завешано тканью с ярким, жизнеутверждающим узором. На стене - календарь с фото роскошного водопада или идиллического пейзажа, которого нет за окном. Обязательно - статуэтка смеющегося Будды или портрет предка. И главное - теплое одеяло, аккуратно сложенное на кровати. Это островок уюта в море чужого, не всегда дружелюбного города.
Власти смотрят на эти кварталы с двойственным чувством. С одной стороны, это рассадник антисанитарии, правовая серая зона, пятно на карте благоустроенного мегаполиса. Их сносят, расчищая место для новых бизнес-центров или элитных жилых комплексов. Жителей расселяют, выплачивая компенсации, которые для местных, коренных жителей деревни (тех, у кого есть права на землю), могут быть билетом в новый, богатый мир. А для мигрантов - это просто приказ к новому исходу. Им приходится искать следующий чэнчжунцунь, еще дальше от центра, еще дешевле, еще теснее.
С другой стороны, эти кварталы - естественный и дешевый социальный амортизатор.
Они дают кров миллионам, без которых экономика города встанет. Они - гигантские общежития для низкооплачиваемой рабочей силы, фундамент китайского экономического чуда. Поэтому снос - это всегда балансирование. Убрать слишком много - и подорвешь экономику, создашь социальный взрыв. Оставить как есть и признаешь, что у блестящей монеты есть и обратная, непарадная сторона.
Жизнь в «деревне в городе» - это жизнь в режиме ожидания. Временное становится постоянным. Годы уходят, дети растут в этих переулках, перенимая акцент не родной деревни, а этого городского муравейника. Для них это уже не временный лагерь, а единственный известный им дом. Они уже не совсем крестьяне, но еще не горожане. Они - люди между мирами.
Быть там, пройти по этим переулкам - это совсем иное ощущение Китая.
Это не пафос роста и не древняя духовность. Это запах пота, чеснока и угольной пыли. Это разговоры на десятке диалектов, сливающиеся в общий гул. Это надежда, зажатая в кулак вместе с заработанными за день банкнотами. Это усталость, которая копится в костях, но не гаснущая искорка в глазах: «Сегодня трудно, но завтра может быть лучше». Это не черно-белая картина нищеты. Это сложный, многослойный, шумный и безумно живой организм. Организм, который напоминает, что за каждым процентом ВВП, за каждой новой высоткой стоят конкретные люди. Люди, которые моют окна в этих небоскребах, а вечером возвращаются в свой переулок, где с потолка капает конденсат, но на столе уже ждет миска горячего супа и семья.
Их история - это тихая, незаметная для постороннего глаза сага. Сага о выживании, о достоинстве в стесненных обстоятельствах, о том, как найти частичку дома в самом сердце чужого, огромного и равнодушного города. Они не просят жалости. Они просто работают. День за днем. И пока они это делают, пока в этих узких улочках кипит своя, полная смысла жизнь, Китай будет меняться. Не только вверх, к небу, но и здесь, в этих темных, влажных, по-своему теплых и человечных переулках.
Самые крупные и бедные трущебы Китая
Когда мы слышим слово «Китай», перед глазами встают картинки футуристического Шанхая, ослепительного Гонконга или ультрасовременного Шэньчжэня. Это правда, но это не вся правда. За фасадом этого экономического чуда, за блеском стеклянных башен, существуют места, о которых не пишут в путеводителях. Они не вписываются в нарратив стремительного роста. Это обратная сторона медали, тень, которую отбрасывает гигант на своем пути. Самые крупные и бедные трущобные районы Китая - это не просто скопление ветхих домов. Это целые параллельные миры со своими законами, своей болью и своей, особой, живучестью.
Важно сразу расставить точки над «и». Классических латиноамериканских «фавел» или африканских бидонвилей в китайских мегаполисах вы не найдете, по крайней мере, в открытом доступе. Государство строго контролирует землю и не допускает стихийного палаточного строительства. Бедность здесь имеет другую, часто более скрытую и структурную форму. Главные действующие лица этой драмы - внутренние мигранты, «нунминьгун», сельские жители, в буквальном смысле слова строящие будущее страны своими руками, но не имеющие прав в этом будущем остаться. Их дом - это «чэнчжунцунь», «деревни в городе», и некоторые из них достигают поистине колоссальных масштаров.
Возьмем, к примеру, районы вокруг Пекина.
Столица, как магнит, столетиями притягивала к себе людей. Но стать пекинцем с пропиской, «хукоу», почти невыполнимая задача для выходца из деревни. Так, на самых дальних окраинах, в провинции Хэбэй, но в непосредственной близости от столицы, сформировались целые анклавы. Один из самых известных в прошлом - «Чжэцзянцунь», неофициальный район, где селились мигранты из провинции Чжэцзян. Представь себе лабиринт из двух трехэтажных коробок, построенных наскоро из дешевого кирпича и бетонных плит. Между ними - проходы, где не разъехаться двум велосипедам. Канализации как таковой нет, вода подается по графику, отопление - буржуйки и электрические обогреватели, от которых зимой трещит проводка. Здесь жили десятки тысяч человек. Они работали на стройках Пекина, в небольших мастерских по пошиву одежды или производству мелкой электроники прямо в этих домах, в сфере услуг. Весь район был одним большим цехом и общежитием. Его постепенно снесли в рамках программы «расшивки» трущоб, но на его месте тут же возникали другие, еще дальше от центра.
Но настоящие гиганты трущобной жизни находятся на юге, в провинции Гуандун, в дельте Жемчужной реки - главном заводском цехе планеты.
Здесь находятся такие монстры, как район Дачжоу в Гуанчжоу или целые кварталы в Дунгуане и Шэньчжэне. Дачжоу - это не район, это отдельная планета. Исторически это была деревня на берегу реки, которую город поглотил. Но вместо того чтобы снести, ее оставили как естественный резервуар для дешевой рабочей силы. Сегодня это море узких домов, высотой в 5-7 этажей, построенных местными жителями на своих участках и сдаваемых в аренду мигрантам. Воздух здесь густой от влаги, выхлопов и запахов с тысяч маленьких забегаловок. На первых этажах - мастерские, где ремонтируют все, от айфонов до мопедов. Выше - жилые клетушки, часто без окон, освещаемые и вентилируемые через дверь в общий коридор. В таких комнатах, площадью 8- 10 квадратных метров, могут жить сразу три- четыре человека, сменяя друг друга посменно на фабрике. По разным оценкам, плотность населения в Дачжоу и подобных ему районах может достигать 50- 100 тысяч человек на квадратный километр. Это один из самых высоких показателей в мире. Представь этот гул, это постоянное движение, этот кипящий котел жизни, который не затихает даже ночью.
Почему эти места такие бедные?
Дело не только в низких зарплатах, хотя мигранты работают за мизер по меркам города. Дело в системной уязвимости. У этих людей нет городской прописки «хукоу». А значит, они официально - гости. Их дети не могут ходить в обычные городские школы, только в специальные, платные и часто переполненные, для детей мигрантов. Доступ к бесплатной медицине для них сильно ограничен. Они не могут получить социальное жилье. Они не могут взять кредит. Они существуют в правовом вакууме, что делает их идеальной, покорной и легко заменяемой рабочей силой. Их жизнь - это бесконечный расчет: аренда, еда, перевод денег в деревню престарелым родителям, надежда скопить хоть что-то. Никакой социальной страховки, никаких гарантий на завтра. Заболеешь или получишь травму на производстве и ты выброшен за борт.
Быт в таких районах - это высшая форма urban survival.
Все пространство используется с максимальной эффективностью. Крыши домов превращены в огороды, где растут овощи. В переулках сушится белье, играют дети, старики коротают время. Общественная жизнь кипит в дешевых столовых, где за 5-10 юаней накормят огромной порцией риса с овощами. Здесь есть свои парикмахерские, свои медпункты с сомнительными лицензиями, свои нелегальные автобусные маршруты в родные провинции. Это полностью самодостаточная экосистема, созданная отчаянием и необходимостью.
И все же, было бы огромной ошибкой видеть в этих местах только грязь, отчаяние и безысходность.
Да, здесь тяжело. Но здесь также есть невероятная сила духа, сообщество и надежда. Эти районы - не конец пути, а стартовая площадка, первая ступенька в городе. Для миллионов людей из глухих деревень Сычуани, Хунани, Цзянси это шанс. Шанс заработать денег, чтобы построить дом на родине, выучить детей, вырваться из абсолютной нищеты. В этих темных переулках рождаются маленькие бизнесы, здесь люди находят земляков и создают сети взаимопомощи. Дети мигрантов, выросшие здесь, говорят на местном диалекте и мечтают о другом будущем. Они уже не крестьяне, но еще не горожане. Они - новое поколение, застрявшее в лифте между этажами.
Власти смотрят на эти гигантские трущобы с двойным чувством.
С одной стороны, это позор, угроза санитарной и эпидемиологической безопасности, социальная мина замедленного действия. Программы по сносу «чэнчжунцунь» идут постоянно. Дома расчищают, жителям выплачивают компенсации (которые часто получают не мигранты-арендаторы, а владельцы земли - бывшие местные крестьяне, уже ставшие миллионерами), а на их месте строят новые жилые комплексы или бизнес-центры. Но с другой стороны, эти районы выполняют критически важную экономическую функцию. Они предоставляют сверхдешевое жилье для той самой армии труда, которая держит на своих плечах всю промышленность и сферу услуг Гуандуна и других регионов. Без них экономический рост дал бы сбой. Поэтому снос часто носит точечный и постепенный характер. Где-то район не сносят, а пытаются «облагородить»: прокладывают нормальные коммуникации, расширяют проезды, строят общественные туалеты. Но суть от этого меняется мало.
Жить в таких условиях годами - это испытание на прочность.
Это постоянный стресс от скученности, от шума, от отсутствия личного пространства. Это страх перед пожаром в лабиринте узких переулков, куда не проедет пожарная машина. Это зависимость от настроения арендодателя и от политики властей, которые в любой момент могут объявить район аварийным и подлежащим расселению. Это жизнь в подвешенном состоянии, где будущее не планируется дальше, чем на полгода вперед.
Но, проходя по этим переулкам, ты видишь не только бедность.
Ты вишь жизнь в ее самом концентрированном, сыром и настоящем виде. Запах жареной лапши, смех детей, перебранка соседей, плач младенца, звук швейной машинки из открытой двери мастерской - все это сливается в один непрерывный поток бытия. Это напоминание о том, что за сухими цифрами ВВП, за тоннами экспортируемых товаров стоят живые люди. Люди, которые моют полы в небоскребах, собирают наши телефоны, шьют нашу одежду и строят наши города. Их руки возводят будущее, в котором им самим, возможно, не найдется места.
Самые крупные и бедные трущобы Китая - это не аномалия и не пережиток прошлого.
Это прямое следствие и необходимое условие той модели гипербыстрой урбанизации и индустриализации, которую выбрала страна. Они - гигантские, человеческие резервуары, питающие экономический двигатель. И пока этот двигатель работает в таком режиме, эти миры в тени небоскребов будут существовать. Меняя адреса, меняя названия, но оставаясь домом для тех, чей труд виден меньше всего, но чья роль в истории современного Китая - фундаментальна. Это история не о жалости, а об уважении к этой невероятной, стоической живучести и цене, которую платят обычные люди за то, что мы называем «прогрессом».
Ставь лайк и подписывайся