Мы лежим в паллиативном отделении. Раньше даже это слово «паллиатив» меня безумно пугало, как что-то безвозвратное, безысходное, депрессивное… А сейчас мы здесь.
Здесь три палаты. И когда приезжают другие родители со своими детьми, возникает тихий, почти невидимый диалог взглядов. Им хочется узнать, что случилось с нами. А мне в свою очередь — что случилось с ними. Мы становимся друг другу интересны. Наверное, потому что между нами уже нет той невидимой стены, которая стоит между «здоровым миром» и нами. Стены непонимания, страха или неловкого молчания.
Нас объединяет общее горе. И это горе — странный проводник. Оно не делает нас друзьями в привычном смысле, но даёт что-то более глубокое: моментальное понимание. Понимание без слов, что такое — жить от процедуры до процедуры. Что такое — ждать не улучшения, а просто стабильности. Что такое — разговаривать с ребёнком, который, возможно, не слышит, но для которого твой голос — всё, что осталось от мира.
Нам интересна ситуация друг друга не из праздного любопытства. А потому что в чужой боли мы можем найти отклик своей. Можем посочувствовать — не сверху вниз, а рядом, на одном уровне. Ведь сейчас в основном сочувствуют мне. И это хорошо — это то, что отличает нас от животных, способность к сопереживанию. Но от этой жалости, искренней и доброй, всё равно устаёшь. Потому что жалость — она про «бедную тебя». А тебе иногда так хочется просто равного общения. Где ты не «несчастная мама больного ребёнка», а просто человек. С кем можно молча посидеть, не объясняя, почему у тебя потухший взгляд. С кем можно разделить не только боль, но и тихую, горькую улыбку над абсурдом больничного быта.
Здесь, в этих трёх палатах, мы по крупицам собираем не только силы для своих детей, но и нормальность — для себя. Пусть на пять минут разговора в коридоре. Пусть в обмене простым: «Как ваш сегодня?» — «Держимся. А ваш?»
Это не дружба. Это — сопричастность. Самое человеческое, что остаётся, когда от всего остального остаётся только тишина и надежда, размером с булавочную головку.