Когда я зашла в прихожую к Вале, в нос сразу ударил тяжелый, спертый запах корвалола, старых тряпок и вареной капусты, от которого меня чуть не вывернуло прямо на пороге. Я знаю этот запах, так пахнет безысходность в квартирах, где годами лежат тяжелые больные, но здесь ситуация была совсем другая, потому что "больной" в этот момент орал из спальни. Кричал он не от боли, а от того, что Валя, видите ли, положила ему в чай две ложки сахара вместо трех, и теперь он, бедный и несчастный, вынужден пить эти "помои" и страдать. Я скинула сапоги, прошла на кухню и увидела свою подругу, которая когда-то была самой веселой женщиной в нашем отделе кадров. Сейчас передо мной стояла сгорбленная тень с потухшими глазами, трясущимися руками размешивающая сахар в чашке с жуткими розочками.
Почему "святая женщина" превратила свою жизнь в ад
История эта началась полгода назад, когда Вале позвонили из больницы и сказали, что ее бывший муж, Валера, лежит в отделении неврологии после инсульта и выписывать его, по сути, некуда. Они развелись пятнадцать лет назад, и хорошо, потому что Валера пил, гулял и периодически воспитывал Валю кулаками, пока дети не подросли и не встали на защиту матери. Он ушел к какой-то молодой продавщице из ларька, жил в свое удовольствие, квартиру общую благородно "оставил" (хотя по факту просто не стал делить, потому что ему лень было по судам ходить), и про детей вспоминал только когда нужны были деньги. И вот, финал закономерный: молодуха его выгнала, как только он перестал приносить деньги и начал ходить под себя, друзья-собутыльники растворились, а родни у него не осталось.
Валя тогда проплакала всю ночь. Я ей говорила: "Валя, очнись, это не твоя проблема, найми сиделку в его комнату в общежитии, но не тащи домой". Но у Вали включился этот проклятый режим "спасателя", который почему-то иногда считается признаком великой души. Она твердила: "Ну как же, он отец моих детей, не могу я его как собаку бросить умирать под забором". В итоге Валера переехал в чистенькую, уютную двушку, занял самую светлую комнату, а Валя перебралась на диван в гостиную.
Валя никогда не чувствовала себя ценной просто так. Ей нужно страдать, чтобы чувствовать себя хорошей. В молодости она терпела его пьянки, потому что "детям нужен отец", теперь она терпит его тиранию, потому что "больного нельзя бросать". Она подпитывает свое эго тем, что она такая великодушная, святая мученица, которая несет свой крест. Только крест этот давно превратился в дубину, которой Валера бьет ее по голове каждый день, пользуясь своей безнаказанностью.
– Тань, ты проходи, я сейчас, только Валерке чай отнесу, а то у него давление скакнет от нервов, – прошептала Валя, виновато улыбаясь.
– Давление у него скакнет? – я не выдержала, голос сам собой повысился. – Валя, ты на себя в зеркало смотрела? У тебя синяки под глазами, ты похудела килограмм на десять. Он тебя со свету сживет, этот твой Валерка.
– Тише, тише, он услышит, расстроится, – она замахала на меня руками и поспешила в комнату тирана.
Оттуда донеслось недовольное бурчание, потом звук удара чашки об стол (спасибо, что не об стену) и требовательный голос:
– Подушку поправь! Не ту, дура, маленькую! И пульт где? Ты специально его прячешь, чтобы я новости не смотрел? Хочешь, чтобы я тут без информации сдох?
Как болезнь стала лицензией на издевательство
Я сидела на кухне и слушала этот бред, и меня трясло от злости. Валера восстановился на удивление быстро. Врачи говорили, что он будет лежачим, но злоба, видимо, отличный стимулятор. Он уже ходит с палочкой, сам добирается до туалета (хотя иногда специально "не успевает", чтобы Валя за ним убирала и чувствовала вину), курит на балконе, отравляя дымом всю квартиру. Но при этом он продолжает играть роль смертельно больного, когда ему это выгодно. "Ой, сердце колет", "ой, ноги отнимаются" — это начинается ровно в тот момент, когда Валя собирается выйти в магазин или встретиться с подругами.
На прошлой неделе у нее был день рождения. Ей исполнилось 62. Мы с девчонками с работы хотели забрать ее в кафе, посидеть, отвлечься. Она нарядилась, накрасилась впервые за месяц. И что вы думаете? За пять минут до выхода Валера устроил спектакль. Он начал задыхаться, хрипеть, требовать скорую. Валя, естественно, в панике, вызвала врачей, переоделась в халат. Приехали, померили давление — 130 на 80, хоть в космос запускай. Сказали, что все нормально и уехали. Но вечер был испорчен. Валя осталась дома держать его за ручку, а он, довольный, уснул через полчаса, как младенец, предварительно сожрав кусок ее именинного торта.
Валера понимает, что он потерял власть над ней как мужчина, как добытчик и хозяин. И теперь он возвращает эту власть через болезнь. Она дает ему право быть эгоистом, капризным ребенком и тираном одновременно. Он мстит ей за то, что она здоровая, что жила без него хорошо и у нее есть работа и друзья. Ему физически больно видеть ее спокойствие, поэтому он делает все, чтобы раскачать ее на эмоции, заставить бегать, суетиться, плакать. И Валя ведется. Она каждый раз думает: "А вдруг правда плохо?".
– Ну вот, успокоился вроде, – Валя вернулась на кухню, закрыла плотно дверь. – Тань, ты извини, что так встречаю. У него сегодня плохой день, погода меняется, суставы ломит.
– Валь, у него каждый день плохой, – я достала из сумки бутылку вина, которую принесла, хотя понимала, что пить мы будем под аккомпанемент его кашля. – Скажи честно, на что ты живешь? Он пенсию свою отдает?
Валя опустила глаза и начала теребить край скатерти.
– Ну, у него пенсия по инвалидности маленькая, там лекарств много надо. Он просил ему дорогие витамины заказать, какие-то американские, говорит, от них силы прибавляются. Плюс сигареты, он же только определенные курит. Короче, его пенсии не хватает даже на аптеку. Я со своей зарплаты добавляю. Пришлось вот отпуск отменить, хотела в санаторий поехать, но куда я теперь...
Я смотрела на нее и не верила ушам. Она тратит свои кровные, заработанные, на лекарства для человека, который ее ни в грош не ставит. Он живет на полном пансионе, в тепле, сытости, обстиранный, и еще смеет требовать "определенные сигареты". Это уже не жалость. Это какая-то форма мазохизма.
Почему дети перестали приходить в этот дом
Самое страшное, что из-за этого "акта милосердия" Валя потеряла связь с детьми. У нее сын и дочь, взрослые уже, внуки есть. Раньше они к ней каждые выходные приезжали, внуков подкидывали, смех в доме стоял. А теперь — тишина. Сын приехал один раз, увидел, как папаша, который его в детстве ремнем порол за двойки, сидит в кресле и командует матерью, не выдержал. Был скандал. Сын сказал: "Мама, пока он здесь, ноги моей тут не будет. Ты выбирай: или он, или мы". И ушел, хлопнув дверью.
Валя тогда прорыдала два дня. Но Валеру не выгнала. Она объяснила это тем, что "дети жестокие, они не понимают, что такое старость и болезнь, а я не могу грех на душу брать". На самом деле, она просто боится остаться одна. Ей нужен объект для заботы, пусть даже такой токсичный. С детьми у нее отношения равные, они взрослые, им не нужно сопли вытирать. А Валера — это большой, злобный младенец, который без нее якобы пропадет. Это дает ей ложное ощущение собственной незаменимости.
– Тань, он вчера сказал, что я суп пересолила специально, чтобы его отравить, – вдруг всхлипнула Валя. – Взял тарелку и выплеснул на ковер, который мне мама дарила. Я ползала, оттирала, а он сидел и смотрел. И улыбался, Тань. Я видела, он улыбался. Мне иногда кажется, что он меня ненавидит.
– Тебе не кажется, – жестко сказала я. – Он тебя ненавидит за то, что он от тебя зависит. И он будет жрать тебя до тех пор, пока от тебя одна оболочка не останется. Валя, очнись! Тебе жить надо, внуков нянчить, а ты его обслуживаешь.
В этот момент дверь спальни распахнулась. На пороге стоял Валера, опираясь на палку. Он был в растянутых трениках и майке, седой, всклокоченный, но взгляд был вполне осмысленный и злобный.
– Чего вы тут раскудахтались? – прохрипел он. – Спать мешаете. Валька, ты чего подружку привела? Вина нажраться хотите? У меня сердце болит, а у вас праздник? А ну, выпроводи ее, чтобы духу ее здесь не было через пять минут! И форточку закрой, дует!
Я медленно встала. Во мне закипало такое бешенство, что хотелось взять эту бутылку вина и огреть его по голове.
– Слышишь, ты, страдалец, – сказала я, глядя ему прямо в глаза. – Ты здесь не хозяин, а приживалка. Скажи спасибо, что тебя вообще пустили, а не сдали в ночлежку. Еще раз голос повысишь на Валю, я полицию вызову, скажу, что ты угрожаешь расправой. У тебя условка была, напомнить? Быстро в комнату ушел!
Валера опешил. Он привык, что Валя перед ним лебезит. Он пожевал губами, злобно зыркнул на меня, но, видимо, понял, что со мной его манипуляции не пройдут.
– Нервные все стали, – пробурчал он. – Больному человеку слова не скажи. Валя, принеси воды, в горле пересохло.
И ушел, шаркая тапками.
Я повернулась к Вале, ожидая, что она сейчас скажет: "Да, Танька, ты права, хватит это терпеть". Но Валя смотрела на меня с испугом и осуждением.
– Тань, зачем ты так резко? – зашептала она. – Он же сейчас опять разнервничается, давление подскочит, скорую придется вызывать. Не надо было его трогать. Он же просто старый и больной. Ну поворчал и ушел, зачем обострять?
И тут я поняла, что проиграла. Я не смогу ее спасти, потому что она не хочет спасаться. Ей в этом аду привычно. Ей нужна эта жертва. Она уже наливала воду в стакан, чтобы нести ему. Она снова выбрала его, а не себя, не детей и не подругу.
Я молча начала собираться. Мне было душно в этой квартире.
– Валя, я пойду, – сказала я уже в дверях. – Ты, если что, звони. Но денег я тебе на его лекарства больше не дам. И слушать про то, как он тебя унижает, я больше не могу. Это твой выбор. Ты сама пустила этого упыря в свою жизнь.
Она кивнула, стоя с этим стаканом воды, как статуя.
– Ты не понимаешь, Тань, – тихо сказала она. – Жалко его. Пропадет ведь.
Я вышла в подъезд и вдохнула воздух, пахнущий сыростью. Он показался мне свежее в сравнении с тем, что я оставила за дверью.
Пока я спускалась по лестнице, я думала о том, как часто мы путаем доброту со слабостью. Валя думает, что совершает подвиг, а на самом деле она медленное потухает. И самое страшное, что Валера ее переживет. Он на ее энергии еще лет десять протянет, выпив из нее все соки, а она сгорит от инфаркта или инсульта, пытаясь угодить его капризам. Это не жалость, это преступление против самой себя.
А вы смогли бы выгнать на улицу больного человека, который превращает вашу жизнь в кошмар, или тоже терпели бы "из жалости"?