Его цифровое пристанище в сети застыло, как забальзамированное. Странички в соцсетях — не удалены. Но они превратились в молчаливый мавзолей, где последний пост от 15 июля 2020 года кричит зловещей иронией: художник Сол Флетчер с гордостью демонстрирует монтаж своей инсталляции «Не дай тьме поглотить тебя» для венецианского центра Пунта-делла-Догана.
Спустя всего несколько дней тьма не просто поглотила его — она вырвалась наружу, залив кровью берлинскую квартиру его партнерши, Ребекки Блум. Убийство и самоубийство. Финальный аккорд, который отменил все, что было до.
Это не просто история трагической гибели. Это история о том, как современное искусство, культура и память пытаются переварить чудовищный поступок своего творца. История о том, можно ли — и нужно ли — отделять ядовитый плод от сгнившего корня.
Последний перформанс: Porsche, озеро, два ноутбука
Той ночью на окраине Берлина тишину разорвал телефонный звонок. Голос в трубке был чужим, раздавленным ужасом. «Я сделал что-то плохое...» — не оправдываясь, констатировал факт. Не дожидаясь вопросов, он бросил трубку. Этого хватило, чтобы его собеседник поднял тревогу.
Когда полиция вломилась в квартиру Ребекки, их встретила гнетущая тишина и запах смерти. Тело 53-летней женщины, искусствоведа и куратора, искалеченное множественными ударами ножа. Убийцы на месте не было. Он уже мчался прочь от кошмара, который создал своими руками. На своем Porsche 911 он преодолел сто километров, до загородного дома. Там, на берегу озера, разыгрался последний акт его личной драмы: в темную воду полетели два ноутбука — безмолвные свидетели, унесшие свои цифровые секреты на дно. А затем он нашел крепкую ветвь и свел счеты с жизнью, которую сам же и обесценил.
Берлинская прокуратура развела руками: мотив остался тайной. Ссора? Да, вероятно. Но из-за чего? Шепот за закрытыми дверями, последний спор, ставший роковым, — все это растворилось в небытии вместе с его последним выдохом. Уголовное дело закрыли. Для правосудия история была закончена. Для мира искусства — только начиналась.
Английская меланхолия и берлинский демон
Чтобы понять трагедию, нужно вернуться к истокам. Сол Флетчер вырос не в салонах для избранных, а в суровых доках Линкольншира, где воздух был густ от угольной пыли. Рабочий класс, грубая мужская работа на судах — его ранние фотографии, сделанные в фотоклубе, дышат этой индустриальной тоской, этой серой, непролазной меланхолией.
Лондон 1990-х, а затем и Берлин стали для него котлом, в котором переплавлялись его демоны. Он выработал уникальный, тревожный художественный язык. Его студия была не просто помещением — сакральным пространством, тотальной инсталляцией. Стены служили холстом, на котором он раскладывал свою боль, как патологоанатом — органы на вскрытии. Найденные предметы, засушенные растения, мертвые животные, полароидные снимки, вырванные из блокнотов листы. А в центре — часто он сам, застывший в немом крике. «Я использую все, что попадается под руку, пытаясь создать что-то хорошее из плохого», — признавался он в одном из последних интервью. Ирония этой фразы сегодня отзывается леденящим душу эхом.
Успех пришел. Работы для Placebo, выставки в Нью-Йорке, Лондоне, Венеции. Но внутри продолжала бушевать буря. Друзья знали о его депрессиях, о периодах затворничества, о войне с алкоголем, которую он то выигрывал, то снова проигрывал, особенно в дни пандемийного заточения.
Ребекка: свет, который не смог развеять тьму
Она была его антиподом. Ребекка Блум — американка, обосновавшаяся в Берлине, — казалась, воплощала в себе все, чего ему не хватало. Ее описывают как творческую, щедрую, открытую. «У нее всегда можно было остаться на ужин, она могла наколдовать что-нибудь спонтанно», — вспоминает подруга. Она строила мосты в мире искусства: основала ассоциацию Base, галерею, консалтинговую фирму. Была «невероятно вовлеченной, серьезной и точной», оставаясь при этом «дружелюбной и полной чувства юмора».
Их встреча на бразильской ярмарке в 2012 году могла бы стать началом красивого союза. Но трещины появились сразу. Его ревность, его непростой характер. Ребекка, пытаясь спасти отношения, уговаривала его на парную терапию. Они расходились и сходились вновь. Ее дочери Эмме тогда казалось, что это — любовь. Горькая, сложная, но любовь.
Лишь немногие видели обратную сторону медали. Однажды вечером 2016 года Флетчер ворвался в их общую с Ребеккой галерею Satellite Berlin, требуя увидеть ее. Подруге Кит Шульте пришлось стать живым щитом, выслушивая поток оскорблений, пока та не пригрозила вызовом полиции. Даже тогда Ребекка, верная своей гордости или страху, не проронила ни слова. Она носила свой крест молча, лишь изредка признаваясь университетской подруге, что «некоторые художники плохо справляются со стрессом, и Сол один из них». Она не говорила о насилии. Возможно, не решалась. Возможно, верила, что сможет его исцелить.
Цена забвения: этический выбор и «культура отмены»
Сразу после трагедии заголовки таблоидов гудели, как растревоженный улей. «Друг Брэда Питта» — выносили они на первые полосы, делая из чудовищного преступления бульварный спектакль. Жертва, Ребекка Блум, оказалась на вторых ролях в собственной драме.
И тогда близкие Ребекки совершили то, что можно назвать актом этического сопротивления. «Я хочу, чтобы запомнили только ее имя», — заявила ее дочь Эмма, назвав убийство матери фемицидом. Галеристка Элисон Жак, друг погибшей, инициировала тотальное стирание: работы Флетчера исчезли с сайта ее галереи, а ее призыв к мировому арт-сообществу «поступить правильно» был услышан. Венецианская инсталляция «Не дай тьме поглотить тебя» была демонтирована. Музеи, галереи, критики — все сделали вид, что Сола Флетчера никогда не существовало.
Это молчание — осознанное, принципиальное — стало его посмертной карой. В мире, где смерть художника традиционно разжигает ажиотаж и взвинчивает цены, его работы на аукционах едва теплятся. Искусство, которое он создавал из «плохого», в итоге было признано окончательно испорченным его последним, непростительным поступком.
Но нет ли в этом акте коллективного забвения чего-то тревожного? Американский арт-критик Адам Лерер, сам того не одобряя, указывает на коварство такой селективной амнезии: «Есть что-то глубоко тревожное в способности современной культуры стереть жизнь любого человека».
Спустя пять лет мы остаемся с вопросами, на которые нет легких ответов. Забвение — это справедливое наказание для творца-убийцы или новая форма варварства? Можно ли, глядя на его автопортрет, не думать о фото Ребекки в полицейском протоколе?
Сол Флетчер заказал себе забвение собственной рукой. Мир искусства, после недолгих мук совести, выполнил этот заказ. Но тишина, которая воцарилась на месте его имени, оглушает куда сильнее, чем любой скандал. Это тишина, в которой слышен шепот вечного вопроса о цене гения и цене злодейства, которые в один июльский день сошлись в одном человеке — и навсегда разорвали его мир на «до» и «после».
А как вы думаете, правильно ли поступает арт-сообщество, стирая память о таких художниках, как Флетчер? Или искусство должно существовать вне морального суда над своим создателем?