В преддверии Дня матери хочется не просто выразить благодарность, но, в духе психоаналитической традиции, задуматься: что делает материнство одновременно силой и вызовом? Что позволяет женщине не только дать жизнь, но и отпустить - чтобы это «данное» стало субъектом, а не продолжением её самой?
Прочитав глубокую статью Вероники Беркутовой «Отвращение к женскому: психоаналитическое прочтение мифа о Горгоне Медузе», я вновь ощутила, насколько тонка грань между любовью и поглощением, между женской силой и её символическим ограничением. Тем ограничением, которое не как подавление, а как условие появления говорящего субъекта.
До эдипальной фазы ребёнок живёт в симбиозе с матерью. Это пространство, где его желания предвосхищаются, а не артикулируются. Он не чувствует себя отдельным, он дышит её дыханием, плачет её тревогой, засыпает в ритме её сердца. В этом слиянии ощущается покой, но и немота. Нет нужды говорить, ведь всё уже "прочитано". Мать является всеведущим Другим, почти божество, чья сила заключается в способности знать без слов. Это дар (сила) женщины: вынашивать, читать тело, угадывать.
Мать в этом состоянии оглушена любовью. Она растворяется в ребёнке, как будто её собственная душа теперь бьётся в его груди. Её взгляд будто нить, удерживающая его от падения в ничто. И в этом всевластье есть тихая тревога: "А если я отведу глаза - он исчезнет?"
Но именно эта фаллическая позиция матери (не в смысле анатомии, а как позиция всевластья) несёт угрозу. Ребёнок рискует остаться объектом, а не стать субъектом. Если никто не вносит разрыва, он начинает чувствовать себя поглощённым. Его собственное "я" не может прозвучать, потому что его слышат, но не слушают. И эта немота может ранить глубже, чем молчание.
И вот на сцену вступает фигура отца. Это может быть не только мужчина, а любой третий элемент, вносящий разрыв в диаду: работа матери, её увлечение, сиблинг, даже её желание, направленное во вне. Это Имя-Отца как функция Закона, говорящая:
“Ты не единственное для меня. У меня есть другое желание. Ты не моя собственность”.
Это некий символический акт, осуществляемый через язык. Именно тогда происходит символическая кастрация материнского Другого, её власть ограничивается, её всесилие умаляется.
"Умаляется" значит, что она теряет статус божества. И в этом есть внутренняя смелость. Она чувствует разрыв, как физическую боль, как утрату части себя. Это тоска по утраченному всевластию, но и облегчение. Теперь она может быть не только «мамой», но и самой собой
"Умаляется” не значит, что мать становится слабее или теряет любовь. Нет. Она, потеряв статус божества, именно этим становится человеком. Она переходит из позиции “всё” в позицию “один из”. И это не утрата, а трансформация силы. Из силы контроля и слияния -> в силу связи, желания и различия.
Почему это важно? Потому что если мать всё знает, зачем говорить? А если она не знает всего, тогда я должен сказать, чтобы быть услышанным. И в момент, когда ребёнок произносит слово, он становится субъектом. Он ощущает: "Меня не угадали, меня узнали. Я есть, потому что обо мне спросили".
Как писал Лакан: “Первое кастрированное существо - это мать”.
Но кастрация здесь не в смысле унижения, а про признание нехватки, без которой невозможна любовь. Потому что любовь возможна только между двумя несовершенными существами, а не между богом и рабом.
Беркутова напоминает: культурный страх перед женским - это страх перед этим архаическим всевластием, страх перед тем, что не поддаётся символизации. Отсюда появляется отвращение к менструальной крови, к родам, к открытой женской сексуальности. Отсюда могут появляться радикальные формы подавления: клитородэктомия, изоляция, молчание. Это попытки обезвредить Медузу.
А кто такая Медуза? В мифе - это прекрасная жрица, изнасилованная Посейдоном и наказанная Афиной.
Её волосы превращаются в змей, а взгляд делает смотрящего камнем. В психоанализе это образ материнского Другого до кастрации, чей взгляд поглощает, стирая границы субъекта. В феминистской рефлексии - это символ того, как женская сила, не признанная, превращается в ужас.
Но Медуза не просто чудовище. Она напоминание: если мы не позволим женскому быть Иным (не недостатком, не отвратительным, не хаосом, а иной логикой, иным способом присутствия), мы обречём себя на вечную травму встречи с ним. Потому что Иное - это не враг, а условие субъективации. Женское как Иное - это то, что сопротивляется полной символизации, но именно этим делает возможным искусство, речь, желание.
И тогда сила женщины получается не в том, чтобы удерживать фаллос, а в том, чтобы отпустить, и позволить ребёнку, партнёру, миру существовать вне её тотального контроля. А сила мужчины не в доминировании, а в том, чтобы быть опорой Закона, не бояться собственной кастрации, не пытаться “забрать” фаллос у женщины, но разделить с ней символическое пространство.
Физическая выносливость, умение быть границей, терпение в неопределённости - это мужская сила. Способность вынашивать, чувствовать, хранить тайну тела и желания - это женская.
Мы не являемся противниками. Мы - два полюса одного движения. Движение к тому, чтобы ребёнок мог свободно говорить, не боясь быть поглощённым молчанием, и не теряя связи с телом.
В День матери хочу пожелать всем женщинам (особенно матерям) чувствовать свою силу. Не ту, что держит всё под контролем. А ту, что способна отойти от собственного всемогущества, принять Закон (даже если он в виде увлечения, работы или другого ребёнка), и с любовью освободить другого, чтобы он сказал: "Вот я". И чтобы в этом "я" звучала не только его, но и наша сила. Сила трансформированная, мудрая, человеческая.
Спасибо статье за смелость взглянуть в лицо Медузе и не окаменеть.
Автор: Инесса Паршуто
Психолог
Получить консультацию автора на сайте психологов b17.ru