Из жизни 14

Из жизни 14

Я просто хочу заиметь в своем списке изданных книг еще одну, но более пухлую и солидную: пухлые солидные книги – моя маленькая слабость, и вот именно по этой причине я и вытащил из глубин своей нежной, трепетной души эпизод из прошлого. Правда, эпизод этот – постыдный, едва ли не грех в чистом виде, за такую гнусность в приличном обществе обычно не стесняются отвесить тумаков целый вагон. Я с упреком ударил себя по руке. А какой у меня сейчас строгий взгляд!

Деревня – тема благородная и интересная. Так вот, однажды мой отчим (кому спокойно не уснуть без уточнения, это тот самый отчим, который потом составит мне компанию в Москве, когда я буду защищать диссертацию) повез нас с матерью в деревню. У него там родители жили (обоих уже много лет как нет на этом свете). Меня лично вся эта атмосфера деревенской жизни со всеми ее прелестями: рок-н-роллом, интригами и прочими приключениями – как-то никогда особенно не очаровывала. Я изобразил безразличие. Видно, городской комфорт в моей крови засел так крепко, что ничем его оттуда не вытравишь. Я сделал меланхоличный вид.

У родителей отчима – было бы правильно пройтись по их характерам двумя-тремя словами, чтобы выставить на свет Божий их достоинства и затемнить недостатки, но к несчастью, не получится, поскольку я их знал очень поверхностно, – было свое хозяйство. У них имелись домашние животные, что, собственно, неудивительно: это же деревня, и без разнообразной живности не обойтись. У них была корова – забавная и трогательная буренка, украдкой созерцавшая из своего хлева мир, меня, когда я подходил ближе, скупое внутреннее убранство коровника угрюмыми, как мне казалось, глазами. Она вообще хоть когда-нибудь из него показывала нос на улицу? Разная птица вроде кур, деловито вышагивавших по двору с гордо поднятыми головами, – вот они, пернатые символы высокомерия, столько высокомерия не каждому человеку при рождении дается. Я с насмешкой, но не ядовитой, закатил глаза. Симпатичные и немного неуклюжие утки, пекущиеся о своем нерадивом выводке, который вечно старается не отставать от заботливого родительского крыла.

Так вот, я любил бросать в животных камни – да, вот она, моя злонамеренная привычка. Как тут удержаться, чтобы не стошнило от омерзения, и как вообще удержаться от того, чтобы не начать себя корить? Мне это развлечение приносило изуверское удовольствие, разжигало злую радость. Я тогда на него подсел, как наркоман, и жаждал с каждым разом все новой и новой порции. Я отыскивал на земле мелкие камешки. Я специально не выбирал увесистые булыжники, поскольку большой камень – серьезная травма, а я парень пусть и конченый, но за границы дозволенного не перешагивал, то есть я горел желанием сделать больно, но никак не убить. Я легко находил такой камешек, маленький и невзрачный, поднимал его и бросал. Моими жертвами были многострадальные утки с выводком и куры, но больше издевательств всегда доставалась семейству уток. Ох, как же я веселился, меня точно черти разжигали.

Впрочем, я никогда не терял головы, – то есть все-таки какие-никакие моральные тормоза не давали мне разойтись во всю ширь – я постоянно ограничивался одним разом: бросал камень в птиц и сразу же трусливо убегал в дом. У меня сжалось сердце, и от жалости задрожали губы. Я помню, с каким противным звуком брошенный моей решительной рукой камень попадал в бедное существо: звук был гадким, напоминавший глухой стук резинового меча о деревянную доску. При любом удачном случае я не упускал возможности бросить камень в птиц, а главное – я ни одной живой душе не рассказывал о своем пороке: это было моей дьявольской тайной.

Вскоре утки и куры – видно, поняв всю мою подлую подноготную (другой объективной оценки я не подберу себе), – стали очень бояться меня. И это понятно: у животных нюх на не особо приятных людей развит лучше, чем у людей, они знают, кому можно без страха довериться, а кого следует в приступе неистребимого ужаса обходить за километр, как прокаженного. Когда я выходил на крыльцо, куры и утки вместе с утятами настороженно прижимались друг к другу, утята торопились спрятаться за матерями. Старшие утки припадали к земле с громким испуганным кряканьем и спешили скорее убежать, украдкой проскользнуть мимо меня, спрятаться в сарае или в курятнике, затихнуть там и ждать, пока я не уйду.

Но это все было давно: уже нет ни сарая, ни курятника, да и самого дома родителей отчима; нет больше живности, что делает меня очень подавленным. Хочется даже сесть и лицом в рукав уткнуться от горя. От приступа ностальгии у меня случился упадок духа. С тех пор жизнь перевернула мой ум другим боком, я стал в событиях видеть больше тревожного, чем обнадеживающего, начал чаще и строже анализировать сказанное мной. Многое, что было для меня смехотворным, теперь стало не смешным – в целом доля причин чувствовать себя неудачливым, обделенным, увеличилась многократно.

Я сожалею о своем поведении.