Эти слова Аристотеля удивительным образом соединяют в себе наблюдательность эмпирика и осторожность метафизика.
С первого взгляда она кажется парадоксом: разве то, что мы чувствуем, действительно надёжнее того, что мы думаем? Почему древний философ, создатель первого систематического учения о познании, отдаёт приоритет ощущениям, а не разуму?
Чтобы разобраться, нужно понять, что именно Аристотель называет ощущениями, как он описывает работу познавательной части души и почему «представления» у него оказываются столь ненадёжными.
Ощущение как контакт с реальным
Для Аристотеля ощущение ‒ это не субъективное видение или смутный внутренний акт, а строго определённый процесс: способность живого организма воспринимать формы вещей без материального перенесения их субстрата. Глаз получает форму цвета, но не получает материю поверхности; ухо принимает звуковую волну как ритм, а не как тело. Это прямой контакт с внешним, реальным, и в этом смысл его тезиса об истинности: ощущение не конструирует объект, а регистрирует то, что есть.
Однако истинность здесь не означает непогрешимость. Аристотель не утверждает, что зрение никогда не ошибается. Его мысль тоньше: ощущение как способность не может ошибаться относительно своего непосредственного предмета. То, что видится белым, действительно видится белым. Ошибка возникает уже в суждении, когда мы приписываем восприятию дополнительные значения или делаем выводы о том, что восприятие не гарантирует.
Представление как источник иллюзий
Представление, по-гречески phantasia, занимает в философии Аристотеля промежуточное место между ощущением и мышлением. Оно рождается из отпечатков, оставленных ощущениями, но начинает жить самостоятельной жизнью. Если ощущения привязаны к настоящему, то представления легко уводят нас в прошлое, будущее или в чистую выдумку. Более того, представления активно смешиваются с желаниями и страхами, с тем, что мы хотим или боимся увидеть.
Отсюда тезис о большей ложности представлений: они не ограничены реальным контактом, не подчинены строгой структуре ощущения и, главное, могут возникать даже в отсутствие внешнего объекта. Сон, иллюзия, воображаемый разговор или образ предстоящего события ‒ всё это примеры работы представления, в которой истина и неистина непрерывно переплетаются.
Почему Аристотель считает это важным
В античной философии познание часто трактовали как борьбу между чувственным и умственным. Для Платона чувственный мир уже сам по себе ненадёжен, потому что он изменчив, а изменчивость порождает множественность и обман. Аристотель решительно исправляет эту установку. Он утверждает ценность чувственного восприятия как естественного и необходимого основания знания. Без ощущения нет опыта, без опыта нет универсалий, которые ум способен выделить через абстракцию.
Отсюда возникает важная мысль: ложь зарождается не в чувственности, а в работе душевных способностей, которые отходят от непосредственного восприятия. Мы ошибаемся не потому, что видим, а потому, что интерпретируем.
Современная оптика этой мысли
Парадоксальным образом именно когнитивные науки XX–XXI веков возвращают нас к аристотелевскому тезису. Сенсорные системы животных и человека устроены так, что ошибки на уровне первичной обработки редки. Наши глаза точно регистрируют контраст, цветовой тон и направление движения; наши уши точно фиксируют частоту и амплитуду. Проблемы начинаются выше, на уровне интеграции данных, ожиданий, предсказаний и интерпретаций.
Современная теория предиктивного кодирования описывает мозг как машину предсказаний. Он непрерывно строит гипотезы о том, что происходит, и сверяет их с сенсорным сигналом. Ошибки предсказания исправляют модель мира, но иногда ожидания оказываются сильнее сигнала и создают иллюзию. Это тонкое сходство с Аристотелем: надежнее всего то, что измеряется непосредственно, менее надёжно то, что конструируется нашим сознанием.
Таким образом, Аристотель предлагает не просто гносеологический принцип, а практический инструмент для поиска истины: в моменты сомнения ищи опору в непосредственном свидетельстве чувств, а затем будь крайне осторожен с любыми умозаключениями, которые из этого следуют. Ложь рождается не в глазах, видящих изогнутую ложку в стакане воды, а в уме, который поспешно заключает, что сама ложка изогнута. Философ призывает к интеллектуальной скромности: доверяй тому, что дано здесь и сейчас, но подвергай сомнению все, что твое сознание добавляет к этому дару. В этом удивительном соединении эмпирической трезвости и метафизической осторожности и заключается глубокая мудрость его учения.